Чтение онлайн

— Хе-хе. Плетут... Хе-хе.

Мужики, глядя на трясущееся тело дяди Михайла, гыкали.

— Эко, как дымит.

— В дух исходит.

Дядя Сергей вскинул бородой, разомкнул руки, вытянул ноги, достал из не менее старого, чем он, пиджака, покрытого заплатами, которых было гораздо больше, чем основного материала, тетрадку в сафьяновом переплёте, положил её на колени, погладил ладонью по переплёту, а затем, послюнявив указательный палец, осторожно стал перелистывать страницы.

— Вот она, липа-то,— проговорил многозначительно дядя Сергей и остановился на 102 странице, ткнул корявым пальцем в заглавие... «И о л и п е», и, водя пальцем от буквы к букве, напевно стал выговаривать по складам: «Липа древо довольной величины и ширины, притом любопытному зрителю кажется много красивее».

— И правда,— промычал Фёдор в траву.

— А ты стой.

— Слухай,— завозились мужики.— Без тебя знаем.

Дядя Сергей твёрже упёрся пальцем в букву, словно боясь, чтоб она не выпала, насупился.

— Это что у тебя рука-то, ранена? — спросил неожиданно пожилой мужик у молодого мужика, записавшегося в старики.

— Ранена.

— На войне?

— На войне.

— В эту?

— В ту.

— Пензию, значит...

— Не-е...

Мужик недоверчиво оглядел молодого мужика, что-то подумал, пожевал губами, что-то хотел было сказать, но в это время дядя Сергей снова запел, и мужик достал грязный кисет, сделанный из холстины, вынул из него огниво, трубку, набил её табаком и стал высекать огонь.

За ним последовали другие и потянулись к его огоньку.

«...Ствол его покрыт корою гладкою, цвета тёмно-красного и имеющий вяжущую силу».

— Это нам хорошо известно,— снова вставил Фёдор,— нарежем, бывало, липы, надерём с неё лык, продержим и в воде, а когда вытащим, они сделаются скользкими.

Мужики внимательно слушали дядю Сергея.

«...Он внутри бывает бел, мягок и лёгок, листы него сердцеобразны, зубчаты и к концу острее. Цветы обоего пола сидят пучками...»

— Ггээ…

Дядя Сергей остановился, ещё больше надвинул брови, так что большие круглые глаза сделались узкими.

Мужики тоже завозились. Некоторые перевалились на другой бок.

— Чихнул,— прошептал тревожно Фёдор и тоже перевалился с живота на бок,— это ничего,— оправдывался виновато Фёдор,— это у меня такой чох. Замучил окаянный! Многие думают, что я смеюсь, а это — чох. Гы...— И Фёдор снова перевалился на живот, лицом в траву.

«...Родится она на тучной и сыроватой земле, где корень свой углубляет очень глубоко и достигает чрезвычайной толстоты и вышины»...

— Говорят, сорока аршин достигает...

— Батюшки!..

— Глянешь, а шапка с тебя так и валится.

— Это от высоты-то?

— А то как же, она, чай, матушка, на сырой земле растёт, ей, можно сказать, вольготно, соку сколько хошь.

Дядя Сергей недовольно кашлянул и стал продолжать дальше:

«...Сия, родящаяся на липах, амела имеет коленчатые кривые стебли, продолговатые, бледно-зелёные, толстые листья и белые ягоды, из которых также приготовляется хорошее лекарство»...

— Лекарство,— вздохнул кто-то.

«...Лекарство от падучей болезни»...

— От падучей! — выкрикнул и вскочил, как ужаленный, модой мужик так, что с головы слетела шапка, и огнём вспыхнули его густые, не видавшие гребешка, рыжие волосы.— От падучей... Моя жена...

«...От падучей»...— спокойно, по складам пел дядя Сергей.

— От падучей,— вздыхая, охая, взвизгивал рыжий мужик.

«...А ежели ягоды парить в уксусе и принимать, то унимают всякие кровотечения»...

— И... кровотечь...— взревел ещё пуще этот же мужик и выкатил серые, холодные глаза на дядю Сергея.

— И кровотечь...

«...Они, истолчённые в порошок, помогают от кровавых поносов»...

— От кровавых,— завозились мужики,— вот незнато-то, в позапрошлом году сколько переболело народа, уйма, а сколько перемёрло. Вот незнато-то...

«...И от простых,— вдохновенно продолжал дядя Сергей,— и»...

— Ишь ты... поди вот, угадай, что тебе на пользу... а, можно оказать, рядом живём... можно сказать, дерьмо, сколько хошь, можно сказать, липы-то этой самой...

Дядя Михайло Многосонов бледным кончиком языка облизывал губы.

— Лапти плетут...

— Плетут... хе-хе.

«...О вырастающем на липах труте, или грибах, уверяют естествоиспытатели, что оные предохраняют скот от прилипчивых болезней, ежели оные класть в ту воду, которою скот поен будет»...

— А ежели поен не будет.

— А ежели будет...— заспорили мужики.

— От падучей,— дёргался рыжий мужик,— от кровотечи... от кровушки...

— А ежели поен не будет.

— В писании так и сказано, что поен будет.

— И ествопытатели,— вставил всё время молчавший Яков Карнаухов,— утверждение подходящее.

— В писании прямо говорится, что и скот от прилипчивых болезней предохраняют...

— И от падучей.

— И от поносов.

— И от падучей, и от поносов,— повторяли мужики.

— И от кровотечи,— дёргался туловищем рыжий мужик, горел на ветру волосами.

— Раз ествопытатели, то оно конечно...

— Это кто, какие такие ископатели? — взревел неожиданно Фёдор и дёрнулся от земли.

— Естествоиспытатели,— поправил дядя Сергей,— природу которые разгадывают.

— Знать не хочу! — ревел Фёдор и размахивал руками над головами притихших мужиков.— Я, можно сказать, сам того...

— Не ори,— сказал дядя Сергей, бережно закрыл тетрадь и запрятал её обратно в карман,— не ори, говорю.

— Это что же, мне не орать-то! Боюсь, что ли, я ково, а? Плюю я на всех...— Фёдор смачно плюнул, ловко растёр носком растрепанного лаптя.

— Пожалей лапоть-то!

— Я-то...— И Фёдор даванул ещё раз в то место, в которое плюнул.— Во!

— Не ори, говорят...

— Это я-то не ори... Да ты ударишь, что ли? Да я... хочу орать и буду орать. Да я хоть, дам тебе сейчас по хрюколке? Хошь, а? — Он свирепо засучил рукав и вертел чёрным, как земля, кулачищем под самым носом дяди Сергея. Дядя Сергей испуганно таращил глаза и медленно поджимал к подбородку колони. Дядя Сергей не ожидал от него такой прыти...

— Да я...

— Хошь, дам?..

— Да я по писанию...

— Да я твоим писаниям — во! — и Фёдор сунул кулак в бороду дяди Сергея.

— А не то... вдрызг...

Мужики ползком в стороны. Дядя Сергей тоже, задом, на карачках.

— Ты послушай...

— А то не ори... да я...

— Ты послушай,— шептал испуганно дядя Сергей,— есть такая травка, шалфеем называется она,— кротко глядя, по-собачьи, в глаза Фёдора,— и хорошая травка, пользительная для человека, всякую боль укрощает, можно сказать прямо с гнёздышком выгоняет...