Чтение онлайн

4

— Что это ты распелся, старик? Смотри ты, лежит и напевает себе «Бригантину».

Над больничной койкой стоял Лебедь и щурил глаза. Вадим слегка приподнялся, посмотрел на него потеплевшим взглядом, потом молча усадил его рядом с собой на койку.

— Смотри ты, как расчувствовался, — пытался шутить Лебедь, но и сам был растроган. — Да, могли получиться из нас добрые капитаны, да не получились, — грустно сказал он. — Где, на каких морях, вспарывает теперь волны наша бригантина? А знаешь, честно сказать, я стал уже забывать даже, что были такие мечты. И батя мой, отважный летчик, рано помер. Что ж, ведь калекой вернулся... Да, не вышли мы в капитаны, не вышли...

Вадим достал сигарету, закурил и откликнулся просто, без рисовки:

— Может быть, в чем и есть неувязка, но если уж говорить искренне, — ни о чем я не жалею. Не о чем жалеть, Игорь. Даже о том, что привело меня в больницу. — Заметив тень, промелькнувшую по лицу товарища, геолог продолжал: — Не знаю, как ты, Игорь, а я из детдома что-то такое вынес... Черт его знает, может, это плохо, может, тут какой-то пережиток, но это так. Я даже во сне не могу избавиться от ощущения, как будто ярко освещен юпитерами — тут уж при всей условности мнений каждая пуговица должна быть на месте. Не так ли? Худо ли, хорошо ли, но я никогда не давал себе ни в чем поблажки, требовал от себя всегда больше, чем от других. И даже теперь, хватив лошадиную дозу облучения, — Вадим посмотрел на побледневшего Лебедя и продолжал ровным голосом: — даже теперь не жалею, что выбрал геологию. То, что случилось со мной, — частность. А так — моя бригантина как раз под парусами. Это — моя геология, мои маршруты. Думаю, Игорь, не зря обкалывал мой молоток встречные скалы. Мой след на земле — его уже не сотрешь.

Лебедь, с невольной внутренней завистью слушавший неожиданную исповедь, спохватился и прервал негодующе:

— Что это, старик, ты вдруг заговорил в тоне завещания? Какое такое облучение ты вспомнил?

Вадим откинулся на подушках, поправил полосатую домашнюю пижаму, которую принесла ему Дина, и с усмешкой спокойно взглянул на товарища.

— Давай не будем, Игорь. Вспомни прошлое, не стоит нам лгать друг другу. Сколько мне осталось жить?

— Ты мне эту чертовщину брось! — рассердился Лебедь. — Зачем я только спросил у тебя про щербинку? Пойми, дурья башка, что это просто врачебный долг. Твой анамнез нужен для проформы, для очистки совести. А профессор и я уверены, что у тебя не лейкемия, а обыкновенный лейкоцитоз, и он не имеет ничего общего с облучением. Выбрось, пожалуйста, эти бредни из головы.

— Хорошо. Когда я могу выписаться из больницы?

— Куда тебе спешить? Сгореть на работе никогда не поздно.

— Меня интересуют анализы.

— Лейкоциты придут в норму.

— Анализы образцов, Игорь. Я вылезу в окно.

— Знаю, знаю, что ты способен на такую пакость. Учись логически мыслить, старик. Вот, примерно: все люди ходят через дверь, я — человек, стало быть, тоже должен ходить через дверь.

— Или немного иначе: все двери умные, Игорь Лебедь — не дверь, стало быть, дурак.

— Хо-хо! Ты думаешь, что это великолепный софизм? Нет, до настоящего софизма или афоризма ты еще не дорос.

Вадим усмехнулся, и врач, немного успокоенный реакцией больного, вскоре вышел.

Со смутным ощущением чего-то грешного, запретного, допущенного им в минуту слабости, возвращался Лебедь из больницы домой. Весь день сегодня, как нарочно, одни неприятности. Скончался в восьмой палате старик Урусов, с которым он провозился целых полгода. Разумеется, летальный исход был неминуем, а все же досадно, что не смог поберечь беднягу подольше.

На утреннем обходе профессору пожаловалась на него эта долговязая агрономша из девятой палаты: дескать, назначения неправильные. Ну, профессор подтвердил назначения и довольно сурово заметил капризной больной, что доктор Лебедь ошибается редко. Лестно, конечно, а все же обидно: стараешься-стараешься, а люди платят тебе черной неблагодарностью. Очень трудно получается с Вадимом.

Правду сказать нельзя, скрыть ее от такого тоже невозможно, вот и балансируй, как на лезвии бритвы. Жаль товарища. Как-никак росли вместе, одна и та же судьба постигла родителей, только дальше пошли разными путями. Дело даже не в том, что Вадим геолог, человек, так сказать, романтической профессии, а я унылый эскулап. Просто не хочу я жить такой жизнью, как Вадим. Не хочу. Подвергать себя ежедневно сотням опасностей, изнурять организм этими переходами и к сорока годам получить если не какое-нибудь облучение, то уж наверняка инфаркт миокарда. Зачем мне это нужно? Чтобы другим жилось лучше? Может, для потомков? Слуга покорный. С меня достаточно и современников с их недугами и капризами. А потомки и поминать не станут. Будут, как и мы, жить своими заботами. И шут с ними. Вот и я хочу иметь свой интерес, свой мирок, свою орбиту. Удобную для меня орбиту. Мещанство? Одни это называют мещанством, другие — «личной жизнью». Англичане говорят: мой дом — моя крепость. Могу еще добавить: и моя кумирня. Кому хочу — тому молюсь.

Дом, в котором находилась «кумирня» Лебедя, был большой, коммунальный, построенный по типовому проекту ускоренным крупнопанельным способом. Огромная плоская коробка в пять этажей с крохотными комнатками, низкими потолками и пресловутым санузлом, где ванна стояла рядом с унитазом. Остряки шутили, что устроители сей благодати не успели только пол соединить с потолком и водопровод с канализацией.

Пару лет назад получив эту квартиру, состоящую из двух комнат с передней в один квадратный метр, Лебедь сначала сильно расстроился, потом призвал на помощь чувство юмора и постарался утешиться формулой: столкнувшись с неизбежным — приветствуй его! В конце концов он привык и устроился, в общем, довольно уютно.

В самом деле: в передней помещается и зеркало, и вешалка, и полочка с сапожными щетками. Он переступил порог — и в овальном зеркале сразу мелькнули берет из толстой черной пряжи, пушистый красно-желтый шарф, коричневое полупальто с входившим снова в моду шалевым воротником из цигейки. Что ж, ничего, облик вполне пристойный. Повесив одежду рядом с мохнатой Зойкиной шубкой (уже успела прибежать, мышка!), Лебедь вошел в комнату.

Стол был накрыт на двоих, из кухни тянуло чем-то невероятно вкусным — Лебедь остановился, всей грудью вдыхая воздух и не первый уже раз ловя себя на «греховной» мысли о прелестях семейного очага. Это приносит всегда с собой Зойка. Смотри ты, пыль на полированной мебели везде вытерла, и сама уютно забралась с ногами на диван-кровать в кабинете и, грызя большую очищенную морковку, перелистывает журнал.

— Привет тебе, приют невинный... — пропел Лебедь, становясь в позу, и оба весело рассмеялись.

— А я пораньше отпросилась сегодня, дай, думаю, сюрпризик ему сделаю. Обед готов. Прикажете подавать?

— Подавать так подавать. Только сначала я должен позвонить кое-кому.

Лебедь подсел к письменному столу, отодвинул стопку журналов и авторучку на плоской яшмовой подставке, придвинул к себе аппарат и стал названивать, но неудачно.

Зойка положила перед ним книжку в красивой глянцевой обложке и спросила:

— Зачем это, Игорь? Где достал?

С цветных фото глядели узкими глазами молоденькие обнаженные японки в разнообразных позах — то в гамаке, то на фоне леса, то просто на камнях, обдаваемых морским прибоем. Полюбовавшись на наиболее хорошеньких, Лебедь захлопнул книжку и сказал небрежно:

— Знакомый моряк привез из плавания. А что? Разве неинтересно, мышка?

— А почему у некоторых глаза широкие, как у нас?

— Пластическая операция. Юные японки во всем хотят быть похожи на европейских женщин.

— Смешно! — Зойка хмыкнула и слегка оттянула пальцами веки с подрисованными уголками. — А мы хотим походить на них, да? Зачем?

— По-видимому, для пикантности, мышка. Людям издавна не хватает широкого взаимодействия культур. Без этого немыслим прогресс.

Зойка похлопала глазами, на круглом личике отразилась медленная работа мысли, потом она достала со стеллажа другую книгу, обернутую в целлофан:

— Это тоже для взаимодействия, Игорь Юрьевич? — в голосе ее дрожал едва сдерживаемый смех.