Чтение онлайн

После ливня монастырь Сяньсягуань казался нереальным. Влага напоила воздух неимоверным успокоением. Древние кипарисы, которые тысячи лет хранили молчание, казалось, каждой своей веточкой ощущали божественную легкость и радость. Вокруг не было ни души. На утрамбованной под стоянку траве находился только один микроавтобус, водитель которого сладко дремал на своем сиденье. Линь Хун вышла из машины. Она не понимала, как в таком умиротворенном месте совсем никого не было.

Сяньсягуань расположился на обрывистом склоне, к нему вверх вела извилистая тропинка, пролегавшая по длинному мосту, врезанному прямо в горную породу.

Вдруг внимание Линь Хун привлек визг. Он доносился издалека, со стороны лесных зарослей, но его вполне можно было услышать. Крики казались дикими и резкими, в них различались мужские и женские голоса: похоже, где-то до умопомрачения резвилась целая компания. Никаких слов никто не выкрикивал, раздавались только возгласы. Вероятно, люди играли в мяч. Послушав какое-то время, Линь Хун, полная любопытства, устремилась в лес, который расстилался позади. Чжан Гоцзин окликнул ее:

– Давай сначала сходим в Сяньсягуань.

Но Линь Хун его не услышала и продолжала идти в выбранном направлении. Неожиданно в лесу обнаружилась лужайка, на которой, ползая в грязи, играли в мяч больше десяти иностранцев. На земле в образовавшемся углублении примерно по щиколотку скопилась вода, которая теперь уже превратилась в грязное месиво. Верхнюю одежду иностранцы сбросили в одну кучу, и, грязных, их уже было не отличить одного от другого. Они шныряли по полю, словно юркие вьюны. С завидным упорством и усердием люди отбирали мяч друг у друга. Линь Хун и Чжан Гоцзин с одуревшим видом стояли поодаль и наблюдали за их игрой. В это время для того, чтобы перевести дух, на траву выполз мужчина, он заметил Линь Хун. На его лице чистыми оставались только зрачки и зубы, все остальное было покрыто слоем грязи, что делало его похожим на заводного черта. Он сделал красноречивый жест рукой, пытаясь что-то изобразить на лице. Линь Хун стоило больших усилий, чтобы понять, что его глаза устремлены на нее и он смеется. Он махал рукой. До Линь Хун наконец дошло, что он машет ей. Сомневаясь, Линь Хун нетвердым шагом подошла к нему и остановилась прямо возле игровой площадки. Мужчина встал и распростер к ней мускулистые грязные руки. Линь Хун была одета с иголочки, на ногах у нее красовались кожаные туфли на танкетке. Но в этот ключевой момент в нее словно кто-то вселился. И она вдруг устремилась прямо к нему, в эти объятия, которые, казалось, предлагает ей какое-то глиняное изваяние. Чжан Гоцзин ринулся было вперед, но поздно. За считаные секунды Линь Хун изменилась до неузнаваемости. Она тут же включилась в борьбу за мяч. В этой грязевой луже Линь Хун передвигалась с большой ловкостью, во всех ее движениях была раскованность и дикость. Войдя в раж, она издавала первобытные вопли самки. Ее пальцы мельтешили в безудержном танце, словно языки пламени, взмывая ввысь и издавая характерное пощелкивание. Рьяно бросаясь за мячом, она наконец-то его перехватила и испустила такой сумасшедший крик, будто завладеть этим мячом было целью всей ее жизни. Не успев насладиться своей добычей, она снова подбросила мяч в воздух, после чего этот отброшенный ею же предмет снова превратился в ее цель. И вдруг Линь Хун пропала из вида, Чжан Гоцзин никак не мог ее отыскать. Он прямо обомлел, ее нигде не было видно. В этой свалке испачканных игроков ее стало невозможно отличить от остальных. То есть она определенно находилась среди них, но при этом исчезла. Можно было совершенно точно сказать, что от нее не осталось и следа. Чжан Гоцзин закурил и прислонился к дереву. Упавшие с листьев капли дождя заставили его вздрогнуть. Чжан Гоцзин глубоко вздохнул и попытался восстановить перед собой прежний облик Линь Хун; к его удивлению, это ему никак не удавалось.

Наконец Линь Хун вылезла из грязи. Выглядела она ужасно. Словно ожившая статуя, Линь Хун стала медленно продвигаться в направлении Чжан Гоцзина. Ни туфель, ни верхней одежды на ней не было, только нижнее белье. Она подняла руку и помахала на прощание своим друзьям. Все они выглядели как один. Тот мужчина выловил из грязи ее одежду и обувь и положил на землю. Линь Хун улеглась на траву, на ее лице можно было разглядеть лишь глаза и зубы. А сбившиеся в комок волосы были уже ни на что не похожи. Грудь ее высоко вздымалась, она никак не могла перевести дух. Она чувствовала полное опустошение в теле и в голове. Всю ее вдруг переполнила невыразимая тяжесть. Когда гнетущее состояние улетучилось, то обнаружилось, что она не знает, что ей делать с появившейся «легкостью». Она ощущала невыносимую легкость бытия, прямо как в названии одноименного романа. Линь Хун его не читала, но видела – как-то раз эту книгу несла под мышкой Цин Го. Та шла после дождя, наклонив голову, так что свисавшая прядь волос закрывала половину ее лица. Линь Хун терпеть не могла эту ее страдальческую манеру держаться, этот ее наносной трагизм, и тут она окликнула Цин Го. Линь Хун помнила, что разговаривать им было особо не о чем, поэтому тогда она лишь ограничилась вопросом про книгу. Цин Го молча протянула ей роман. Название книги показалось Линь Хун несколько странным, и вот сейчас у нее было точно такое же странное ощущение. Линь Хун уселась и подумала: «Тебе не испытать ощущения легкости, какая же ты, твою мать, дешевка, Линь Хун». От этих мыслей она совсем впала в удрученное состояние, замкнулась в себе, и у нее ручьем потекли слезы, отчего под глазами образовались чистые дорожки. Глядя на душевные терзания Линь Хун, Чжан Гоцзин почувствовал, как у него на сердце тоже заскребли кошки. Он обратился к Линь Хун:

– Зачем ты это сделала? Чего ради?

Линь Хун пружиной соскочила со своего места и, сжав кулаки, визгливо выкрикнула:

– А мне так нравится, я просто мечтала вымазаться в грязи!

1

Прошло девять лет, Нанкин похорошел. Приехав в город, я увидел, что он и вдаль, и вширь сплошь покрылся бетоном. Из невзрачного он превратился в красочный, из медлительного – в стремительный. Я находился в районе Синьцзекоу, настроение – лучше некуда. В прежние времена здесь одиноко возвышался лишь отель «Цзиньлин», а сейчас он оказался в окружении целого скопления зданий. Дома выросли, а люди, наоборот, стали ниже, однако в наших взглядах появилась надежда и устремленность в будущее. Прекрасное вечернее солнце находилось в самой западной оконечности улицы Ханьчжунлу: удивительно огромное, плоское и яркое. За девять лет солнце словно подштукатурили.

Солнце садилось, и я снова вернулся в Нанкин. Но должен сказать, что в конце улицы Ханьчжунлу я видел не закат, а утреннюю зарю. Мой день начинался вечером, мой рассвет занимался в момент сумерек. Как же прекрасен восход на западе! Словно сестричка.

Я решил направиться к двоюродному брату, возвращаться домой я не собирался. За эти девять лет мои родители ни разу не навестили меня на каменоломне, и слава богу. Мне хоть не придется больше нюхать исходящий от них запах соленой рыбы. Я отбросил окурок, хорошенько отхаркнулся и, сплюнув, отправился на поиски брата. Тут ко мне подошел старичок с красной повязкой на рукаве и, тыча в валявшийся на земле клочок бумажки, сказал:

– Два юаня.

Успев к этому времени собрать во рту еще один плевок, я мило ему улыбнулся. Это хорошо, что он следит, чтобы Нанкин не превратился в пепельницу или плевательницу. Сглотнув накопившиеся слюни, я нагнулся, подобрал свой окурок и забросил в подставленный железный совок. Душа у меня просто пела. И ощущал я себя словно двенадцатилетняя девушка-подросток. Потрепав старика по щекам, потом по шее, я одарил его обезоруживающей улыбкой. От него ничуть не пахло соленой рыбой.

Двоюродного брата дома не оказалось. Мне открыла какая-то незнакомая женщина с ребенком. Жену брата я знал, а эту женщину никогда раньше не видел. Ее малыш весьма подозрительно уставился на меня, а сама она стала спрашивать мое имя. Я заморгал, почувствовав неловкость: я никак не мог вспомнить, как меня зовут. Улыбнувшись, я пояснил:

– Я ищу Цзян Эра.

Малыш, обняв мать за ногу, ловко просунул голову между ее штанин и громко объявил:

– А папа пошел поиграть в мацзян.

Малыш был не промах, в будущем из него выйдет хороший полицейский. В его чертах я увидел смешанное сходство с моим двоюродным братом и этой женщиной. Значит, брат женился заново. Как прекрасна жизнь, даже такой мужичонка и то смог обзавестись новой женой. А раньше такое проделывали только люди искусства. Так, значит, мой брат играет в мацзян, ну и прекрасно. Ведь после игры все обязательно возвращаются домой. Я могу его подождать. У меня есть время. В моем понимании, час или два значили столько же, что одна или две блохи. Ведь что такое время? В зале суда мне взяли и назначили девять лет. Пока меня в жизни сопровождает такая вещь, как время, я и живу не зря. Когда я только попал на каменоломню, мой срок даже дал мне возможность покачать права. Один парень из Сягуаня, не подумав, взял и прямо у меня под носом испортил воздух. Вот тогда-то я и осек его, сказав, что мой срок – девять лет, а не два года, как у него, так что в следующий раз пусть встает против ветра. Этот малый сразу присмирел, как школьница, так что в большинстве случаев время играло мне на руку.

Стоя под фонарем, я делил эту чудную ночь со своей тенью. Она то укорачивалась, то удлинялась. Такие метаморфозы весьма напоминали некоторые физиологические штуки, происходящие в подростковом возрасте. Это радует, но в то же время и напрягает. Той весной, когда я учился на первом курсе, я постоянно ходил с таким ощущением. В этот «стоячий» период я с удивлением обнаружил, что меня внешне привлекают абсолютно все девушки. Ну как такое возможно? Все они казались потрясающими красотками. Я даже консультировался по этому поводу у своего брата, он, парень не от мира сего, тут же выдал мне два высказывания из древних канонов. Первое – «Солнце каждый день новое», а второе – «Древо жизни вечнозеленое». Эти две фразы, словно правила по гигиене, помогли мне проникнуть в тайны моей плоти. Я ощущал, что стал тревожным и страстным. И теперь, когда мой орган наливался кровью и увеличивался, я вспоминал о том, что солнце новое, а древо жизни – вечнозеленое.

Однако девушки вокруг меня становились все более заносчивыми. Выпятив груди, они плевать хотели на мое возбуждение. И я не мог их винить. Если и приходилось кого-то винить, так это моего отца. Этот торговец соленой рыбой неожиданно развернул свой бизнес у нас в университете. Пользуясь статусом родителя, он то и дело наведывался в хозотдел университета, добиваясь у местной столовой «исключительного права на поставку» своего товара. Этому тупорылому мужику неожиданно удалось подкупить заведующего отделом. А что же завотделом? Он метил в члены партии и тем же вечером, имея тысячу пропахших рыбою юаней, отправился к ректору. Ну разве нельзя было подкупить кого-нибудь из партийцев? Отец же решил умаслить кандидата в члены партии. Рыбой провонял весь наш кампус. Моя репутация благодаря папаше-идиоту была полностью растоптана. Этот запах рыбы отец передал и мне, так что чем-либо хвастаться мне не приходилось. Понятное дело, что девушки в моем присутствии проявляли заносчивость. Так мое солнце обрело соленый привкус.

Я стал пропускать занятия. А на улицах было хоть отбавляй нормальных девчонок. Верхом на велике я гонялся за теми из них, которые тоже ездили на велосипедах. Их волосы, щиколотки, грациозная линия работающих вслед за педалями бедер, исходящий от их тел запах – все сводило меня с ума. Порой какая-нибудь необычная красотка могла изменить весь облик улицы, с ее появлением воздух наполнялся какими-то чудесными импульсами, но стоило девушке завернуть за угол, и улица вновь приобретала первоначальный вид и выглядела старой, неустроенной и грязной. Во время моих преследований девушки ни о чем не догадывались. Это было пьянящее, душераздирающее чувство!

И вот я обнаружил ее. На улице, ведущей от площади Барабанной башни к гостинице «Наука», я нашел ее. Теперь первое, что я должен был сделать, – это выяснить время, в которое она обычно проезжала по примеченному участку дороги. Но эта задача оказалась непосильной. Она петляла, словно лисица, а еще неожиданно оборачивалась в мою сторону, подобно змейке. Уголки ее прищуренных глаз чуть устремлялись вниз. Среди всех, кого я преследовал, она была самой изощренной лисицей, самой пленительной змейкой. В тот первый раз, когда она появилась, я осторожно начал свое преследование, пока не поравнялся с ней. Вместе мы съехали вниз по склону, тогда мне казалось, что я и вправду мог уловить прекрасное подрагивание воздуха. Я искоса поглядывал на нее, ветер обдувал ее поднятое вверх личико, уголки ее прищуренных глаз чуть устремлялись вниз, короткие волосы взвихрились, приоткрыв чистый лоб и полупрозрачные ушные раковины. Я решил действовать. Сколько раз мне хотелось что-нибудь предпринять, но постоянно меня что-то останавливало. Застенчивость, уничтожавшая мою храбрость, сделала меня посмешищем для самого себя. Это физически меня очень изматывало. И тогда я придумал один очень изощренный и действенный способ. Я пошел в книжный магазин «Синьхуа», где отдельно подобрал стихотворение и мелодию, после чего соединил их вместе. Таким образом, у меня получилась великолепная любовная баллада. Именно ее я собирался посвятить моей лисичке, моей змейке.

И вот этот волнующий момент наступил. Она снова засветилась на площади Барабанной башни. Я стал нагонять ее. Подъезжая к гостинице, я начал ускоряться, а оказавшись прямо за ее спиной, резко затормозил. В это время на перекрестке загорелся красный свет, неожиданно она заметила меня, выказав некоторое удивление. Я быстро вытащил из-за пазухи заготовленное послание и забросил его в корзину ее багажника. Она взяла листок и, наклонив голову, с умным видом ознакомилась. Не прошло и нескольких секунд, как она улыбнулась и спросила:

– Это мне?

Будто состоявшийся поэт, я утвердительно кивнул.

– Стихи хорошие, музыка тоже. – С этими словами она положила листок в мою багажную корзину и, собираясь отъезжать, повернула голову и добавила: – Но Брамс никогда не сотрудничал с Сюй Чжимо.

Я отупело застыл, готовый провалиться сквозь землю. Я не мог объяснить, зачем совершил такой дурацкий поступок, объяснить это можно только тем, что, когда человек думает в одиночку, в голове у него полное дерьмо. Красный свет загорелся по второму кругу, я пришел в себя и оголтело рванулся вперед. Вся улица разразилась визгом тормозов. Нечего колесам крутиться в этом мире. А ну, остановитесь, вашу мать, расступитесь.