Лунная походка
Шрифт:
Звучит вальс Свиридова из фильма «Метель», пахнет капустой, и… Вальс все быстрей, пары в белом и черном по зеркальному паркету укруживаются элегантно, в белых перчатках, с отходящими почти параллельно паркету фалдами, туда, ближе и ближе к заведующей реквизитом, там они быстро скидывают бальные платья и в плавках со слабой резинкой, с оторванными бретельками, запыхавшиеся, шлепают в душевой по лужам и стоят под струей, подставляя подмышки. Пахнет мылом, весной, прогулками по набережной, где томный Флигелев мнется в предчувствии «Ессентуковой». Ему крайне неловко и за припудренный синяк от Бежалова, которого, собственно, Соня и предполагала третьим, и за финт с билетами. А теперь уже поздно, – думает он, и ветер отгоняет кусок набережной все дальше и дальше. Ну, теперь мне хана! И он ей быстро-быстро говорит под рваными облаками.
– Может быть, я не так…
– Конечно, – говорит прохожий в клетчатой кепке, – надо цветы.
– И торт, и шампанское брют, – вмешивается полнокровная женщина с шалью по плечам.
– А лучше всего самому для храбрости этак… – рыбачок с телескопической удочкой поплевывает на червяка на крючке. Старик в заношенной шляпе с медалью за взятие Праги прокашливается:
– Меня моя Маша нашла в дзоте, я случайно зацепился ногой и повис, истекая и теряя сознанье.
– Не знаю, наш шеф, прежде чем принять на работу, всех проверяет на фригидность.
– А я своего застукала с другой и… – тут женщина почесала седой затылок, – и… – она закурила, сплюнула и ушла.
– У тебя «Форд» есть? – спросил Флигелева из открытого окна машины стриженый наголо увесистый парень с перстнем, в рябом пиджаке, повернув к нему габаритное лицо.
– Нет.
– Ну так о чем порожняк гонять? – и, просигналив девочке с мячом, уехал.
– Ты пойми меня правильно.
– Да-да, я понимаю.
– А ребеночка кто будет нянчить?
– Мне как ни с кем с тобой!
– А какая я? Объясни мне, ведь ты ничего обо мне не знаешь.
– И на что они собираются жить?
– И где они будут смотреть телевизор?
– Они долго-долго жили вместе и умерли в один день.
– Ха-ха-ха!
– А я ничего-ничего ровным счетом не нахожу тут смешного, да, мы с моим мужем и ребенком мыкались по общагам.
– Я свидетель, я ее муж.
– Романтики, целинники!..
– А вы вечное убожество, мечтавшее о пенсии, а теперь что?!
– Да сам ты предатель Родины, демократы х…вы!
– А при Хрущеве хлеб в столовой бесплатно был…
Пары всё кружатся, метель, Пушкин, скоро весна, и чего-то жаль, жаль, не так ли?
Десятикомнатная квартира с пятью ваннами, балконами, туалетами и, на наш непривычный к такому размаху взгляд, кухней с пятью умывальниками, электроплитами. Нас трое, мы разъезжали по Эрец Исраэль в целях монтировки и сбора стенных шкафов, стенок, соединяли все мойки и оформляли ДСП с формайкой, т. е. покрытием, которое выбирает заказчик. На одном из поворотов стоял памятник лошади, поначалу можно подумать – живая, щиплет травку на холме, увидела нас, замерла. На другом повороте стояла бутылка метров пяти с гаком.
– Прости, а сколько человек тут собирается жить? – спросил я у хозяина, привезшего нам пакет с несколькими сосками «коки» и свежие булочки, обсыпанные тмином.
– Пять, – он показал, улыбаясь металлокерамикой, на пальцах, мол, пять человек.
– Нормально, – говорю я, жуя его булки и запивая «кокой», – каждому по ванной, чтоб очереди не было. – Кен, Кен, – балабайт заулыбался еще шире.
Как-то мне довелось попасть в квартиру полковника тамошней полиции. Тоси-боси. Тыр-пыр. На холодильнике пятилитровая бутыль с баллоном, сифон, стало быть, на наклейке лошадь. Кое-как, т. е. с горем пополам, я прочел – виски. Прибил сорвавшуюся полку, починил сломанные шарниры в стенном шкафу, брызнул из сифона в чистый стакан, вроде ничего, пить можно, съел ломтик сыра, какой-то фрукт, типа нарезанного апельсина, но без кожуры, врубил с метровым экраном телек, взял телефон позвонить знакомой. Погода нормальная, на горизонте – Алло, Мириам? – кучевые облака, – привет. И тут кто-то мимо меня опускается на канате. – Мириам, извини. – А как там Мишель? Что-то плохо слышно. – Извините, у вас сигареты нет? – Мириам, извини. Что?! – Я говорю… да ты что, не узнаешь что ли?! – Мишель?! А что ты тут делаешь? – Да вот, фасады починяю. – Он нажал на какую-то кнопку и оказался совершенно напротив меня. Ничего не оставалось, как помочь ему выбраться из сиденья, отстегнув ремень, там же он оставил и каску. Я его угостил полковничьим виски. – Мириам. Он тут, у меня. Тебе привет от него.
– Нет. Заметь, здесь весна совершенно не та. Помнишь запах клейких почек, сирени, яблони? – мы сидим у Яши на балконе по случаю выходного, приуроченного к некоему празднику, хозяин выдал ему ящик с ручками, где было несколько… в общем все, чтоб с компанией, как полагается, отметить…
– Где запахи?! – говорит он после второй, уминая первое, второе, наливая, провозглашая тост: – За Родину!
Мы встаем, прохожие внизу оглядываются, не прилетит ли от нас привет.
– Яша, успокойся, – говорит его супруга, только что подстригшая меня за пять шекелей.
– Нет, тут все не то! В Киеве я был директором гастронома, привез с собой топор для разделки туш, а тут… Галя!
– А?
– В пельменях чего-то не хватает!
– Свинины.
– Ну вот, приехали. Так что я говорил?
– Про топор.
– А тут он, оказывается, как козе барабан. Ну, давай, за Родину!
– Да куда ты гонишь?
– Как говорил Пушкин, я хочу потерять разум.
– Яша, это дело не хитрое.
– Пятнадцать минут на обед! И присесть негде! Я прихожу и падаю!
– Предлагаю тост за черемуху!
– В цвету!
– В цвету!
Потом мы ходим по набережной, то и дело встречая знакомых по ульпану, заходим в гости, где стоит такой же картонный чемодан. Это было у Бори, шофера, развозившего трисы, т. е. окна с жалюзи.
– Конечно, трудно без знания языка, но кое-что удается понимать. Вот приобрели с женой новую мебель, машину, холодильник, плиту и прочий шурум-бурум.
– Это у тебя, – тут, может быть к месту, говорит Галя, – внешность располагающая, я бы сказала, к доверию.
И действительно, Борина улыбка приободряет, заряжает, заражает верой во что-то такое, такое, от чего не хочется думать о людях дурно, подозрительность увядает, зачем-то хочется быть суперуверенным в завтрашнем дне. Хотя у Бори, конечно же, тоже, опять-таки, семья, дети, вести из России, если на это взглянуть… ну, предположим, при температуре под 40 градусов по Цельсию, то хоть волком вой.
– Мириам, – звоню я от Яши.
– Алло, алло, что с твоим голосом?
– Да понимаешь, решил открыть навигацию.
– Ты с ума сошел! Ты наверняка простыл!
– А что сегодня за праздник, я просто забыл.
– Как? Пурим!
– Ну, с праздником тебя!
– И тебя тоже!
Перед проходящим в экзотических лохмотьях бездомным нищим мы опускаем столичную и палку колбасы, так что, врезавшись головой, он удивленно уставился на нас. Шалом.
Он пел, как Марио Ланца, арии из опер по утрам, репертуар его был не сказать чтоб узок, был слышен издалека его голос, перебивающий перебранку сумасшедшего сына с матерью, голосящих дуэтом во дворе с толстыми инжирными деревами, и так как было уже довольно свежо, и так как окно закрывать ну никак нельзя, по причине загазованности от акрилика, разливаемого мной в пузырьки, хоть топор вешай, то весьма кстати оказывалась очередная ария бывшего генерала, а ныне владельца стоматологического склада. Он который раз, всегда жизнерадостно, спрашивал, как мое имя, и всегда восклицал: – О, Сергей Високовский! И дружественно похлопывал по плечу, с каким-то непонятным мне восхищением.