Лунные прядильщицы
Шрифт:
«Конечно, – сердечно сказал он. – Это хорошая мысль. Сам вас отвезу. Только скажите заранее, когда пожелаете отправиться. А что касается рыбалки с фонарями… это решено? Завтра вечером?»
«Да. Спасибо, буду мечтать о ней».
«И я тоже, – сказал, улыбаясь, Стратос, – и я тоже».
На сей раз он не пытался удерживать меня. Я пошла к Фрэнсис, которая под тамарисками пила кофе. Их сучья воздушны, как облака. За ними было темное шепчущее море и темное чистое небо. Ночь без луны. Я вспомнила, как вена пульсирует у Стратоса на виске, и подумала об убийстве, которое давит на его сознание. И о Тони. И о себе, в море, в маленькой лодке, с ними, одной в темноте… Я вообще-то не задумывалась, что он собирался сделать и действительно ли я выиграла передышку до завтра. Я только знала, что где-то в море в этой же темноте плавает каяк без огней с Марком на борту, и что бы то ни было, мы с Фрэнсис должны выбраться отсюда сегодня.
Каменные ступени успокаивающе молчали у нас под ногами. Где-то залаял пес и замолчал. Море слабо мурлыкало под ветром с берега. Дикость темноты. Огромное, спокойное создание, которое дышит в ночи. «Если можешь, придерживайся скал, – выдохнула я Фрэнсис. – Галька будет шуршать».
Мы шли вдоль отшлифованного края скалы, где ковры ледяных маргариток глушат шаги. Ночь настолько темна, что массивные продолговатые очертания отеля едва заметны. Он был бы совсем невидим, если бы не был выкрашен в белый цвет. Ни огня. Дальше внизу деревни тоже густая темнота, только два огонька с булавочную головку показывают место, где кто-то все еще не спит. Очень слабое мерцание церкви намекало на лампады, которые горят перед иконами всю ночь.
Мы шли на ощупь, ужасно медленно. А хотелось зажечь фонарь и спешить, спешить… Волей-неволей мы оказались на гальке. Она шумела, как град, под осторожными шагами. После бесконечных скольжений я остановила Фрэнсис. «Подожди. Послушай». Мы ждали, стараясь услышать что-нибудь, кроме собственного дыхания. Преследователей. Ничего. Только дыхание моря.
«Ты уверена, что не будет луны?» – прошептала Фрэнсис.
«Наверняка». Небо бархатно-черное, вуаль облаков медленно движется от Белых гор. Позже его усеют звезды, но сейчас оно черное-черное, и утешает тех, за кем охотятся. Лунные прядильщицы сделали свою работу. Где-то там, за черным горизонтом, утонувшая луна ждет, чтобы прядильщицы распустили свои нитки и протянули свет дорожкой к берегу. Но не сегодня. Я снова коснулась руки Фрэнсис, и мы продолжили наш путь.
Когда долго блуждаешь в ночи, начинаешь видеть различную плотность темноты, даже ее цвет. Море – живая темнота. Галька, – шепчущая, двигающаяся, вязкая темнота. Скалы, которые теперь вздымались справа, казались неясно вырисовывавшейся черной, как сажа, массой, которая изменяет звук шагов и дыхания. Наше продвижение было до боли медленным. Отвесные скалы прижимались справа и выбрасывали зубчатые корни скал, чтобы пленить нас, а с другой стороны, в ярде – берег моря, на фут ближе, на фут дальше, всегда в движении, видимый только как слабая светящаяся линия бледной пены. Наш единственный гид.
Не представляю, как долго длилась эта прогулка. Кажется, часы. Но наконец мы пересекли всю кривую залива, и перед нами поднялась высокая, напоминающая собор, скала, которая простиралась в глубокие воды. Море плескалось у ее основания и пенилось среди валунов, по которым вел единственный путь. Мы проходили тут при дневном свете. Но можно ли это проделать в темноте?
В любом случае, придется. Но я бы не советовала для тренировки нести чемодан целую милю по песку и гальке в темную ночь, а затем пробираться по узкой тропинке, где неверный шаг означает падение на глубину около двух сажень в море, которое, хотя и спокойно, но, как акула, вооружено зубчатыми клыками. Я оглянулась. Последний огонек деревни исчез. Залив казался провалом темноты. Фрэнсис сказала задыхаясь: «Далеко в море… огни. Везде».
Я повернулась и растерянно увидела, что темнота ожила. Затем я поняла, что это. «Это рыбная ловля на свет, – сказала я Фрэнсис. – Лодки далеко в море. Я видела, как они выходили. Думаю, что в заливе мы находились слишком низко и не видели их. Справишься? Рано еще зажигать фонарь».
«Теряю сознание, но держусь, – сказала Фрэнсис жизнерадостно. – Вообще-то я хорошо вижу. У меня сейчас ночное зрение».
Второй залив оказался маленьким, только небольшая бухточка, устланная великолепным твердым бледным песком, который хорошо виден в темноте. Приятно идти. Мы хорошо провели время и через десять минут достигли второго мыса, где продвигаться было тоже сравнительно легко. Довольно отчетливая тропа протоптана вдоль линии прибоя, похожей на полосу пены за движущимся кораблем. Я пошла осторожно вокруг скалы, затем вниз на твердый песок залива Дельфинов. Фрэнсис все еще стояла на тропинке, как неясная движущаяся тень, и осторожно нащупывала дорогу вниз ко мне. «Все в порядке?»
«Да. – Она тяжело дышала. – Это тот залив?»
«Да. Нам нужно на скалу в том конце, придется идти над обрывом. Сейчас, слава Богу, можно зажечь фонарь. Вот… – Я вложила фонарь в ее ладонь. – Лучше пусть он будет у тебя. Дай чемодан».
«Нет. Я могу запросто…»
«Не глупи, это недалеко, а у меня чемодан очень легкий. Ходить здесь сложно… кажется, здесь есть всякие ямы… поэтому иди вперед и освещай путь. Можешь повесить через плечо мою сумку. Вот. Я за тобой».
Неохотно она отдала чемодан и взяла сумку и фонарь. Луч света казался очень ярким после невыносимой темноты. Он показывал песок и скалы настолько рельефно, что чувство расстояния и пропорции почти исчезло. По крайней мере, у меня было такое ощущение и, полагаю, то же самое случилось с Фрэнсис. Она сделала только три или четыре шага, вдруг со страшным криком боли наклонилась и упала на песок, словно в нее выстрелили. Темнота опустилась, как покрывало, когда фонарь выпал у нее из руки и погас от удара по ближайшей скале со зловещим звоном стекла. Я бросила чемоданы и уже была возле нее. «Фрэнсис! Что это? Что случилось?»
На мою нервную систему свалилось столько за последние три дня… Секунду я честно думала, что она умерла. Но она была вполне жива, да к тому же ругалась. «Это моя проклятая лодыжка. Ты когда-нибудь знала такую дуру, да к тому же у меня был фонарь. Эта проклятая штука разбита?»
«Боюсь, что да. Но твоя нога…»
«О, это все та же лодыжка. Все в порядке, не беспокойся. Она только вывихнута. Обычная вещь. Если я минутку посижу и как следует поругаюсь, это пройдет. Проклятие, и я промокла! Ты права насчет ям. Песок провалился в дыру или еще куда-то. Я не видела. А теперь, если фонарь разбит… – Она озиралась, ошеломленная. – Ники, фонарь!»
«Да, знаю. Ничем нельзя помочь. Во всяком случае, он… он наверняка придет близко, чтобы поискать нас, и мы сможем окликнуть его».
«Если увидим».
«Мы услышим, правда?»
«Моя дорогая девочка, он не будет пользоваться мотором, правда?»
«Не знаю. Возможно, и будет. Есть другие лодки в море на рыбалке, этого звука никто не заметит. Все будет хорошо, Фрэнсис, не беспокойся».
«Ничего не остается делать, – сказала она мрачно. – Потому что наши корабли сожжены. Почему-то я не представляю, что мы отправимся в поход обратно по этой дороге, не сейчас».
«Если случится самое худшее, – сказала я с притворным весельем, – поплетусь обратно с чемоданами, распакую их, затем скажу, что мы ходили купаться в полночь, и не будут ли они так любезны выйти и подобрать тебя».
«Да, – сказала Фрэнсис, – и они прибегут изо всей силы и налетят на Марка и компанию».
«Тогда все кончится для Марка. Ему бы это понравилось».
«Возможно. Ну, так мне и надо, что я тебя не воспитала лучше. Если бы я научила тебя не лезть в чужие дела…»
«И переходить на другую сторону улицы?»
«Ну да, именно так. Если мы хотим быть необщительными и уезжаем в покинутые Богом уголки земли, чтобы избежать собратьев туристов, полагаю, мы должны брать то, что приходит. Ты не могла ничего больше сделать, даже для такого комического эпизода. Нельзя прикоснуться к убийству и не быть в ужасе. По-моему, мы не сможем выбраться. Пусть будет проклята эта лодыжка. Нет, не беспокойся, она начинает остывать. Который час?»
«Почти половина второго. У тебя есть спички?»
«Нет, но есть зажигалка. Возможно, она сойдет. Я очень сожалею о фонаре».