Львы и Сефарды
Шрифт:
Я и сама не замечаю, как оттесняю Иокасту к краю. Все происходит слишком быстро. Она устает. Что ж, мне именно это и нужно. Нужно дождаться, пока она совсем погаснет, и тогда я…
Что — тогда?
Звон — мечи сталкиваются снова.
Иокаста хрипло дышит.
— За Королеву, — шепчет она злобно. — За Сарцину.
И бросается на меня.
Я словно оглушенная. Отклоняюсь в сторону. Меч бьет меня в плечо — в металл. Она не ранила меня. Не повредила мое тело. Она ударила поглубже — в душу. И за это… я приму удар.
Взмахнув мечом, я со всей силы обрушиваю его на нее, но промахиваюсь — острие проходит прямо по броне, как если бы я хотела провести линию ровно посередине ее тела. Я хотела оглушить ее, как она оглушила меня. Но она оказывается слишком проворной. Словно поймав волну адреналина, девчонка отскакивает в сторону. Я успеваю поймать ее безумный взгляд.
«За Королеву. За Сарцину».
А затем — она начинает падать.
Камень вылетает из-под ее ноги, и Иокаста срывается вниз. Меч выпадает из ее руки, но она успевает схватиться за каменный выступ. До меня долетает ее крик. Я все еще оглушена, но это словно приводит меня в чувство. Я отбрасываю меч и бросаюсь к краю — к ней.
— Иокаста!
Гончие и Королева молча наблюдают за всем этим. Меня захлестывает ярость. Я падаю и, свесившись, протягиваю Иокасте руку. Я вижу ее глаза — в них страх и ужас. На какую-то секунду мой рассудок дает сбой. Я вижу глаза Вика. Глаза Малкольма. Мы все висим над этой пропастью. Мы падаем.
Последние секунды…
— Давай же руку, черт возьми!
— Данайя! — окликает меня Анга.
Но мне плевать на ее возгласы. Плевать, что она скажет или сделает. Не ей решать, кому жить, а кому умереть. Я пытаюсь дотянуться до Иокасты, но она меня как будто бы не слышит.
— Цепляйся! — ору я не своим голосом. — Я удержу! Цепляйся, говорю тебе!
Она висит над обрывом и мотает головой. Страх и ужас в глазах сменяются злостью. Я понимаю: она не примет помощь. Она уже ненавидит меня. Ненавидит любую, кто встанет на место Королевы-Сарцины…
Я делаю рывок вперед, хватаю девчонку за воротник и насильно затаскиваю на плато. Руки дрожат, а пальцы сводит от боли. Иокаста кричит, но мне наплевать и на это. Я тащу ее за воротник, за руки, за волосы. Когда ее колени касаются земли, мы обе падаем. Она валится на меня.
И бьет меня по лицу.
— Зачем?! — кричит отчаянно. — Зачем ты так?!
Двое юношей-Гончих оттаскивают ее от меня. Она отбивается, пытаясь вырваться из их рук. Я все еще лежу на земле. Все тело болит. Болит ожог на шее — я рухнула затылком на камни. Огнем горит след от удара. Гончие волокут Иокасту по лестнице. Ее крики, кажется, слышны до самых равнин.
Ко мне подходит Анга.
— Теперь понимаешь, Данайя? — спрашивает она насмешливо. — Ты обрекла ее. Она должна была спасти себя сама — или погибнуть, как погибла та. Не принимая помощи. Таков закон.
— Закон, говоришь…
Я вскакиваю.
И сбиваю ее с ног.
— Закон, говоришь?! — рычу я, наклонившись и схватив ее за воротник. — Сарцина Росс! Твоя предшественница! Королева! Думаешь, я не понимаю? Ты специально привела меня сюда! Ты думала, они убьют меня, как если бы я покусилась на святое — ее память! А потом, — Мои пальцы сжимают ткань ее одежды в опасной близости от горла. — Потом ты уничтожила бы Малкольма, ведь больше не было бы повода быть верной клятве! Ты отомстила бы, Анга Гарсия? Отомстила бы — за нее?!
Анга лежит подо мной и даже не сопротивляется.
Моя хватка слабеет.
— Вот что, — говорю я, бросая руки. — Мы уйдем. Сегодня же. Ты выполнила свою часть обещания, так что можешь убираться прочь. Ты больше не имеешь власти. Не над нами.
Я поворачиваюсь и ухожу.
Внутри горят костры.
Глава десятая. Где будешь ты?
Что же мне делать?
Ворваться к Малкольму с обличающим «я все знаю»? Или сделать вид, что ничего не случилось? Он не заговорит об этом сам. Не скажет, что его жена была Королевой-Гончей, что азарданка переметнулась на вражескую сторону, нарушив все мыслимые и немыслимые законы. Но это все — потом: сейчас нам надо уходить. Я выбила нашу свободу, разорвала сковавшие нас цепи, отпустила линии дорог на волю. Солнце стоит в зените. Его флаги сияют золотом. Я готовлюсь к войне, я готовлюсь к побегу, я готовлюсь к саботажу. Под этими флагами мы пойдем, под ними же — засияем. За себя, за Вика, за Иокасту и ей подобных.
Я вхожу в пещеру и становлюсь на входе.
— Мэл…
Это имя — острое, как осока, как меч Королевы-Гончей, как птичьи когти. Оно нравится мне гораздо больше, чем чопорное «Малкольм». Как будто рухнула еще одна стена. Я стою в дверях и жду, когда он появится. Жду, теряя энергию в космических масштабах. Я потеряла себя, потеряла брата, потеряла мир. Нет ничего, кроме жестокого и жгучего желания увидеть.
Пещера пуста. Куда здесь можно было уйти?..
— Данайя!
Я резко оборачиваюсь. Мэл подходит сзади. Мы смотрим друг на друга сквозь тяжелую завесу полуденного воздуха.
— Ты… — вырывается у меня.
«Ты все знал?»
«Ты перебежчик?»
«Ты останешься со мной?»
— Ты в порядке? — наконец произношу я. — Нам нужно уходить отсюда. Мир переменился.
— Я знаю, львица, — говорит он тихо. — Я все видел.
Я покачиваюсь и хватаюсь за стенку.
— Все?..
— Абсолютно все, — вздыхает он. — Пошел посмотреть на ее могилу. Неудачное место для смерти.
— Твоя Сарцина, — выдыхаю я. — Почему они так превозносят ее имя?
— Оставь ее, Данайя. Оно того не стоит.
Я вскидываю брови. Что это за ответ такой? Все вокруг твердят, что Сарцина Росс — герой и победитель, ее память чтят, за нее до сих пор готовы убивать. Да и Малкольм периодически видит ее — как напоминание о собственных ошибках. Но что он имеет в виду сейчас?
— Я видел, как ты дралась, львица, — говорит он с торжеством. — Анга снова просчиталась. Ты обыграла ее. Ты сильнее — и мечом, и разумом.
— Мечом и светом, — поправляю я тихонько.
И — сиянием…
— Пора отправляться, — говорю решительно. — Они нас больше не удержат. Мы теперь свободны.
— До Энгеды осталась неделя пути, — Малкольм смотрит на выход. — Это если нас ничто не задержит. С поправкой на мою ногу выйдет больше. Постараюсь не слишком тебя обременять.
— Опять ты за свое, — Я подступаю на шаг ближе. — Когда ты наконец уже поймешь?
— Что я должен понять?
Он складывает руки на груди.
Я говорю, смотря ему в глаза:
— Что ты зажег меня. И мы сияем.
Мы стоим молча. Малкольм чуть приподнимает больную руку и отводит ее в сторону, как будто разминая. Растирает запястье. Я слежу за его движениями. Он смотрит на меня, убирает с глаз волосы. Едва заметно улыбается.