Чтение онлайн

— И как он? — спрашиваю я одними губами.

— Все как я подозревал, — говорит Кресс. — Лодыжка сломана, плечо вывихнуто. Просто чудо, что ни шея, ни голова почти не пострадали… Он был в шлеме?

— Да, — Вик пинает лежащий на полу шлем себе за спину.

— А что на куртке?

— Черная, — докладываю я и радуюсь, что куртка лежит за моей спиной, причем наизнанку вывернутая. — Сержантские погоны. Это все.

— Все… — отзывается хедор протяжным эхом. — Когда очнется, — тон его голоса снова становится деловым и холодным, — ему понадобятся костыли. Отошли мальчугана к соседке, к Саабе. У нее уж точно есть. Она не откажет.

— Но Вик же…

— Не переживай, сестренка, — Братец дергает меня за руку. — Я сбегаю. Я взрослый. Прямо сейчас?

— Чем скорее, тем лучше.

Вик, стряхнув усталость, опрометью бросается к дверям, а мы с Крессом остаемся наедине. Наступает момент, которого я всегда боюсь. Боюсь оставаться с ним вдвоем, боюсь поворачиваться к нему спиной, боюсь смотреть в глаза. Я чертовски его боюсь. И не могу от этого избавиться.

— Как все было? — спрашивает хедор, прохаживаясь вперед-назад по кухне.

— Я все рассказала, Лард, — парирую я холодно. — Мне больше нечего сказать. Я больше и сама не знаю.

— Беду вы принесли в свой дом, Данайя. Помянешь мое слово.

Скорей тебя я помяну, думаю я со злостью. Помяну тебя недобрым словом, когда вновь выйдешь в патруле со своими преданными «белыми мантиями». В последний раз ты вхож в мой дом, Крессий Лард. Не за грехи отца ответишь — за свои. Однажды так и будет. Я устрою.

— Мне пора, — говорит Кресс, видимо, поняв, что от меня больше ничего не добьешься. — Не разрешай ему вставать надолго. И, если что… зови.

И исчезает. Только полы мантии белым всплеском исчезают за дверью. Хедоры всегда приходят незаметно и уходят так же. Словно белые грифы, кружат над окраинами до самых вершин каньонов.

Я возвращаюсь в комнату и сажусь на пол рядом с лежащим Малкольмом. Его рука перебинтована и зафиксирована, а к ноге туго примотаны две жесткие шины — с обеих сторон. Я беру его куртку, сворачиваю ее и устраиваю ногу поудобнее, чуть приподняв. Потом беру летчика за здоровую руку и поглаживаю ее пальцами. Чувствую, как на моих губах появляется незваная улыбка. Этот момент — только мой. Его не увидят ни Вик, ни Кресс, ни даже сам Малкольм. Миг, когда я — человек. Не сефард, не лиддиец, не сепарант — я человек.

Губы Малкольма чуть вздрагивают. Перевернув ладонь, он легко касается пальцами моего запястья.

— Привет.

Дверь приоткрывается, и в щель просовывается растрепанная, взлохмаченная голова Вика.

— Данайя… — начинает он шепотом.

— Входи, — перебиваю я. — Все хорошо. Все обошлось. Иди сюда.

Братишка, гремя костылями, бежит к нам, в комнату. Что ж, Кресс не ошибался — Сааба славная женщина, на нее можно положиться. Вернее, можно было бы, если бы я вообще умела полагаться хоть на кого-нибудь, кроме себя.

— Не знаю, смогу ли ходить с этими штуками, — подает голос Малкольм. — У меня же еще плечо…

— Да, с этим будет сложно, — киваю я, вздохнув. — Но на ноги мы тебя поставим. Никуда не денешься.

— Я так и понял.

Вик трется об мое плечо щекой, словно котенок, требующий ласки. Я обнимаю его за плечи.

— Этот малец тебя от смерти спас, — говорю тихо, обращаясь к летчику. — Как он тебя нашел?

— Нашел, и все тут, — отвечает Малкольм, улыбаясь разбитыми губами. — Стал тормошить, пытался в чувство привести, даже за плечо больное дернул… Не сильно, — добавляет он, видя, как вскинулся Вик. — Потом водой напоил… Хуже не сделал, не переживай, Данайя. Так ведь тебя зовут?

— Так.

— А его?

— Викбур. Вик.

— А вы — Малкольм Росс, — вставляет братец свою мелкую монету. — Малкольм Росс из Азардана. Правда?

Вот сейчас обязательно нужно было все испортить, Викбур аль-Гаддот? Я отворачиваюсь, стараясь, чтобы никто не заметил, как резко посерело мое лицо.

— Из Азардана, малыш, — отвечает летчик. Улыбка сходит с его лица. — А ты умный мальчик, я смотрю.

Вик смущенно морщит нос и улыбается, уткнувшись в мое плечо. Кажется, неловкий момент позади. Мне нравится, как Малкольм разговаривает с моим братишкой: тепло так, по-отечески. Не по моей воле мой взгляд падает на его левую руку. Кожа загорелая от солнца, а на безымянном пальце виднеется тонкая светлая полоска — раньше там было кольцо.

Это неудивительно: как в Лиддее, так и в Азардане каждый мужчина, занимающий высокое положение, до тридцати лет обязан жениться и завести хотя бы одного ребенка. Таков приказ лиддийского альхедора и азарданского князя. Значит, Малкольм либо разведен, либо вдовец. По правде говоря, я не знаю, зачем мне эта информация. Но наблюдательность берет свое.

— Больно было падать? — все не успокаивается Вик.

— И больно, и страшно, — говорит Малкольм спокойно. — С падениями так всегда. И это ложь, когда говорят, что чем выше летаешь, тем больнее и страшнее. Испугаться и почувствовать боль ты всегда успеешь.

— Но ведь с дерева и с неба падать-то совсем неодинаково! — возражает братишка со знанием дела.

— Ты никогда не выбираешь, откуда и в какой момент полета тебе падать, — продолжает летчик. — Вот это — самое страшное, понимаешь? Не само падение — его-то можно пережить…

— Последние секунды, — говорю я глухо. — Я падала. Я знаю.

И ухожу на кухню, чтобы никто не увидел, как дрожат мои губы и руки. Сами того не желая, они разбередили во мне рану. Эта рана горит во мне еще со Дня градации — уже два года. С того самого дня, когда мне, дочери сатрапа и знатной женщины, бросили в лицо ужасный приговор. Сефард — это не только крест на мне и моей жизни, это еще и плевок на могилы моих родителей. Я не полукровка, я не азарданская дочь. Мои родители были чисты. Я не могла заделаться сефардом только из-за того, что три года до Дня градации провела в приюте вместе с Виком. Я тоже чиста. Я повторяю себе это каждый день.

Я человек.

И я чиста.

«Не выбираешь, когда падать…»

— Ты чего убежала, сестренка? — Вик заходит в кухню и обнимает меня сзади. За окном стоит глухая, полная звезд непроглядная ночь. — Ты тоже устала, да? Ты вся дрожишь…

— Вик, я в порядке, — говорю я, не оборачиваясь. — Я когда-нибудь все тебе расскажу. Ты взрослый мальчик, ты поймешь. Я знаю.

— А говоришь, малыш…

— Да брось. Тебе же нравится.

— Ага…

Я порывисто разворачиваюсь и подхватываю его на руки, как маленького. Вик тощий и легкий, так что это не сложно. Он обнимает меня за шею и прижимается ко мне всем телом. Мама любила подолгу таскать его на руках, пока у нее не начинала затекать спина. Мне очень ее не хватает, и папы тоже. Интересно, что бы они сказали, случись такое происшествие при их жизни? Я не знаю, но я уверена, что они поступили бы точно так, как и мы с Виком.

— Пора спать, — вздыхаю я. — Нет, правда, Вик. Уже пора. Завтра будет долгий-долгий день.

Я несу его в комнату и опускаю на пол. Затем беру все еще лежащий на полу парашют, аккуратно разворачиваю его и расстилаю рядом с Малкольмом. Ложусь спиной к летчику, закутываюсь в парашют и укладываю почти уже спящего братишку рядом с собой. Как я и думала, он отключается сразу же, как только его голова касается пола. Мне же не спится. Несмотря на всю мою усталость, мысли роятся в голове и не дают покоя. Как долго мы сможем скрываться? Что будет дальше делать Кресс? И что он имел в виду, когда сказал, что мы принесли в наш дом несчастье?