Чтение онлайн

«Несчастье» тихо дышит мне в затылок. Я понимаю: Малкольм не спит. И я не сплю. Я поворачиваюсь к нему и заглядываю в глаза.

— Почему не спишь? Болит?

— Уже легче, — успокаивает он меня, закрывая глаза. — Температура спала. Значит, жить буду.

— Утром буду учить тебя вставать, — говорю я. — Раз спина не повреждена, нужно двигаться. Да и поесть бы не мешало. Правда, я пока не знаю, чего…

— Тебе не привыкать, да?

— Быть голодной? Да, ты прав… — Я переворачиваюсь на другой бок и рассеянно вожу пальцем по спине спящего братика. — Ребенок вон, видишь, какой худой. Но ничего, перебиваемся как-то. Выживать-то надо… А вот тебе трудно будет, — Я не могу удержаться от насмешки. — У вас в Азардане ведь нет сефардов. Вы не знаете, каково это. Тем более — такие, как ты…

— Что ж, я враг тебе, Данайя, — говорит Малкольм на удивление спокойно. — Но ты спасла меня. Прикладывала холод туда, где было больно. Осматривала ногу, хоть я и не давал. Позвала в дом врача. Держала меня за руку, пока я просыпался. Почему?

Я тихо говорю:

— Я человек.

И сворачиваюсь в три погибели, пытаясь закутаться в ткань парашюта, на которой мы лежим. Я не могу смотреть летчику в глаза. Отныне я закована в его спасение, как в цепи, и мы летим с небесной высоты, связанные одной веревкой. Спасешь человека однажды — линии дорог соприкоснутся. Спасешь еще раз — будет и пересечение. А как трижды спасешь, они переплетутся воедино с невообразимой силой, словно две тугие нити в тетиве. Так моя мама говорила. И сейчас наше первое соприкосновение путей обжигает, словно горящие угли, когда идешь по ним босыми ногами. Как тогда, в День градации.

До рассвета еще так долго, а сон бежит от меня прочь. Я думаю о Саабе. Она живет совсем недалеко — через пустырь. Даже Крессий ее уважает. Дело в том, что даже в таких условиях, как наши, некоторые люди все равно умудряются устроиться поудобнее. А некоторые из таких некоторых еще и обращают это во благо остальным. Сааба — одна из таких. Ее ныне покойный муж когда-то здорово помог одному из хедоров, а те, как оказалось, ничего не забывают — ни зла, ни добра. Поэтому еды у Саабы всегда хватало, всяких мелочей по хозяйству — тоже, а ныне покойный муж даже мог позволить себе держать лошадь. И теперь Сааба выручила нас, как выручала не одних сефардов до этого. Интересно только, что сказал ей мой младший братец.

— Данайя… Эй, Данайя…

Я тут же вскакиваю, стряхивая сонливость. Шепот раздается от разбитого кухонного окна, и спросонья я не могу узнать этот голос. Бросив быстрый взгляд на летчика и Вика, я осторожно переступаю через спящего братишку и спешу в кухню.

— Сааба? — спрашиваю удивленно, присмотревшись. — Что ты тут делаешь?

— Пришла проверить, как вы, — Она встревожено оглядывается по сторонам. — Неспокойно на душе за вас. Я видела, как Лард к вам заходил. И Викбур твой… Все хорошо? С тем человеком?

— Да… хорошо, — киваю я, пытаясь понять, как много она знает. — А что, напугал тебя мой братец? Напугал?

— Он сказал, вы раненого нашли, — говорит Сааба, наклоняясь совсем близко. — Кто он? Что за человек?

Наступает самый противный момент. Момент, когда либо вранье — либо смерть. Еще можно попытаться выкрутиться, но на это попросту нет времени. Мне интересно, как долго мы так сможем протянуть.

— Летчик, — отвечаю я, чтобы ни два, ни полтора: не врать и не признаться. — Разбился в Стеклянных скалах, повредил плечо, сломал ногу. Хорошо еще, что жив остался. Обошелся малой кровью…

— Крессий Лард, конечно же, мерзавец, но талант лекаря у него не отберешь, — качает головой Сааба. — Но будь с ним осторожнее. Ты знаешь.

— Знаю, — вздыхаю я. — Ты тоже помогла, Сааба. Спасибо тебе.

— Да в чем моя заслуга-то, Данайя? — грустно улыбается она. — Так уж сошлось, что есть, чем помогать. Быть может, просто выбрали меня. Там, наверху, — она показывает пальцем. — Небу всегда виднее.

— Небо не выбирает, — говорю я очень тихо.

Держаться на ногах становится все труднее: усталость берет свое. Я киваю Саабе на прощание, отхожу от окна и, пошатываясь, иду в комнату. Малкольм спит. Я наклоняюсь и кладу руку ему на лоб. Похоже, лихорадка и вправду прошла. Надо бы достать лекарства, хотя бы обезболивающие — да где их взять… Придется ходить по окраинам, выменивать у соседей на последние целые вещи или остатки еды. Но это ничего. Мы никогда не пропадали — и сейчас не пропадем. Я не знаю, кем был послан Малкольм Росс, беду он нам принес или награду. Но знаю одно: мой маленький братец свел вместе линии дорог — воздушной и земной.

Небо не выбирает.

Сейчас — выбираем мы.

Так проходит еще неделя. К концу ее Малкольму уже почти удается, опираясь на костыль, ковылять по дому и по двору. Правда, плечо у него болит чуть ли не сильнее, чем нога — о том, чтобы хотя бы немного двигать рукой, пока не идет и речи. Сааба принесла нам маленький бурдюк с вином, так что иногда, когда Малкольму становится совсем плохо, мы отпаиваем его им. Но понимаем, что сильно увлекаться с этим не стоит — так что выживать приходится всеми доступными способами.

В один из вечеров летчик чувствует себя совсем неважно. Видно, что даже разговоры даются ему с трудом. Из него и так лишнего слова не вытянешь, но обычно он хотя бы с Виком может о чем-то поговорить. Они вообще как-то сразу… спелись, что ли. Но в этот вечер Малкольм просто лежит, держась за перевязанное плечо, и смотрит в покосившийся потолок.

— Плохо тебе? — спрашиваю я встревожено.

— Не знаю… — отвечает он сбивчивым шепотом. — Голова кружится. Все плывет перед глазами…

— Я побуду с тобой, — говорю я и ложусь рядом. Кладу руку ему на лоб: температуры вроде нет.

Вик подходит совсем близко и наклоняется над нами. У него как-то по-особенному блестят глаза. Я сразу вижу, что братец что-то задумал.

— Чего тебе?

— Там Сааба приходила, — докладывает он и оборачивается. — Стоит вон у ворот. Говорит, что хочет меня забрать сегодня на ночь. У нее там хлеб, инжир, лепешки с солью… Можно я пойду?

— Иди, — вздыхаю я, даже не удосужившись встать и выглянуть во двор. Вик не стал бы врать, я его знаю. — Если что-нибудь будет давать, не отказывайся. И постарайся утром не задерживаться.

— Ага…

Братишка убегает к Саабе, и я слышу ее голос со двора. О чем они говорят, мне уже не разобрать, да я и не пытаюсь. Малкольм пытается растереть плечо ладонью здоровой руки, но, похоже, это слишком больно.

— Не трогай руку лишний раз, — советую я, повернувшись к нему и привстав на одном локте. — Только разболится еще хуже.

— Хуже уже не будет, — заявляет он авторитетно, но все-таки оставляет плечо в покое. Косится на дверь. — Ты его отпустила?

— Саабе можно верить, — говорю я. — Ей не наплевать на своих братьев по несчастью. Это редкость.

— Тебе ведь тоже.

— Может быть. Не знаю.

Ночь пахнет дымом и отливается серебром. Где-то далеко, в Стеклянных скалах или даже дальше, жгут костры. Ветер приносит голоса и стоны плакальщиц. Значит, кто-то умер этой ночью. Костры горят повсюду. Костры горят, и догорает горький век. Век, в котором за грехи отцов умирают невиновные, в котором выбор — лишь фигура речи, в котором все рано или поздно оказываются в огне. И посреди всего этого — наш дом. Не крепость и не легендарный Зиккурат, а развалившаяся хижина среди камней. Но этот дом сильнее всякого огня.