Чтение онлайн

Вспомнилось Тимошу: пан Чаплинский гарцует, подбоченясь, а в карете – краса ненаглядная. И впрямь ненаглядная, только показалось Тимошу – ни единый солнечный луч никогда не посмел коснуться лица этой неземной панны. Глаза у нее, как у святой, а вот какого цвета – не скажешь, словно камни драгоценные, сами для себя сияют.

На холме пан Чаплинский остановил карету, с коня соскочил, открыл дверцу, и панна, опираясь на его руку, вышла, коснулась ножками земли. Пан Чаплинский говорил что-то пышное и все указывал на Суботов. Потом, словно сграбастав хутор в ладони, поднес его панне, встал перед нею на колено и положил воображаемое владение к ее ножкам. Панна уронила игрушечные свои руки на красный жупан и, наклонясь, поцеловала в усы своего удачливого супруга.

Всё! Возненавидел Тимош жену пана подстаросты. Пуще самого подстаросты возненавидел. Может, оттого и возненавидел, что она – звезда небесная – выбрала среди людей такого, как Чаплинский. У мерзавца жена не может быть ангелом. Ишь как Суботову обрадовалась.

Как вспомнилась Тимошу эта картина, совсем тошно стало. Поднялся с земли, побрел к дому. И вот ведь как все у жизни наперед рассчитано: пани Чаплинская изволила в тот самый час покрасоваться в карете перед чигиринской публикой. Уж куда она настропалилась ехать, когда и пешком из конца в конец десять минут ходу? Одним словом – судьба! Поднял Тимош с земли ком грязи пожирней да и пустил в карету. Окно заляпал. Тут его и схватили гайдуки пана Чаплинского.

Карых влетел на крыльцо полковничьего дома, забарабанил в дверь. В ответ – тишина. Карых повернулся к двери задом и загрохотал каблуками, не жалея сапог. Тяжко вздохнув, внутренняя дверь отворилась, недовольно зашмурыгали чеботы, звякнула щеколда.

– Чего тебе? – спросили за дверью, и только потом дверь нехотя приоткрылась.

– Пана полковника! – крикнул Карых.

– Пан полковник отобедал и спит.

– Да открой же ты, чурбак дубовый! – взъярился Карых и пнул дверь с маху.

Дверь, однако, не поддалась, но в следующее мгновение ее отворили, и перед Карыхом, сдвинув брови, объявился пан Громада, казак невероятно большой телом и со столь же невероятно малым умом.

– Э-э! – сказал пан Громада, не сердито, но и без намека на сочувствие.

– Тимоша Хмельницкого пан подстароста к столбу позорному привязал! Засечь грозится.

– Э-э! – пророкотал Громада и, став проворным, исчез в недрах дома.

В следующее мгновение полковник Иван Кричевский вылетел на крыльцо, а за ним Громада с ведром воды. Пан полковник нагнулся. Громада опрокинул ведро полковнику на голову, подал рушник, потом жупан.

– Коня!

Возле позорного столба, у которого стоял Тимош, сиротливо толпилось человек двадцать. Людей согнали на погляд с пустынных полуденных улиц.

Ждали палача. Сам пан Чаплинский на казнь не явился, делом заправлял его джура.

– Отвяжи хлопца! – крикнул Иван Кричевский, влетая на площадь.

– У меня приказ.

– А у меня – полк!

Джура оценивающе поглядел на пана полковника и, кривя рот, цикнул на гайдуков:

– Развяжите!

В это время на площадь прискакал в сопровождении джур комиссар Войска Запорожского пан Шемберг. Он увидал Кричевского, пожал ему руку.

– Опять пан Чаплинский устроил самосуд. Благодарю вас, пан полковник, что не допустили истязания.

– Пан Хмельницкий – крестный отец всех моих отпрысков. Хорош бы я был, если бы проспал надругательство над его сыном.

Полковник сам проводил Тимоша до дома. Глянул на пьяную братию и только свистнул:

– Тимоша чуть не засекли у позорного столба, а они и ухом не повели. Кыш!

И чисто стало в доме.

– Ружья есть? – спросил Кричевский.

– Есть, – ответил Тимош.

– Заряди. Если кто сунется, Чаплинский или вся эта пьянь, – пали. Я услышу, – глянул в посеревшее лицо Тимоша, обнял его. – Ничего, хлопец! Живы будем – не помрем.

Легли спать в тот вечер рано. Иса перед сном все запоры, все щеколды проверил. Тимош зарядил три ружья и четыре пистоля.

Степанида, старшая, долго молилась, потом пришла к Тимошу, взяла один пистоль в свою девичью светелку.

– У нас ведь тоже окошко!

– Зря слуг прогнали, – сказал Тимош мрачно.

– От пьяного сброда проку немного, – возразила Степанида. – Спите. У меня сон чуткий. Если что, разбужу.

Тимош и Иса легли не раздеваясь.

– Мало тебе своих забот, – вздохнул Тимош. – За чужие дела жизнью рискуешь.

– Нехорошо сказал! – вскочил Иса с постели. – Я на твоего отца ружье поднял, а он меня простил и в свой дом как сына взял. Ты мне – брат. Беда твоего дома – моя беда. Спи, я покараулю.

– Давай вместе покараулим.

– Вместе нельзя. Под утро сон обоих сморит. Утро – самое ненадежное время.

Тимош лег. Иса сел на пол под окном.

– Так я засыпаю, – предупредил Тимош.

– Спи! – и вдруг по-кошачьи вскочил на ноги. – Слышишь?

Тимош поднялся.

– Подъехали будто бы?

Крадучись подошел к стене, взял ружье.

В ворота несильно и негромко постучали.

– Пойду спрошу, – сказал Тимош.

– Нет, я! Я – чужой. В меня не будут стрелять.

– Тебя подстрелят, что я отцу скажу? Здесь стой, чтоб в окно не полезли.

Вышел во двор.

– Кто?

– Я, сынку!

– Отец! – Тимош кинулся к воротам. Засов застрял, Тимош кряхтел, пыхтел. И наконец руки у него беспомощно опустились. – Открыть не могу.

Тут выбежал из дому Иса, выбил топором клин, который он для пущей прочности загнал в скобу.

Ворота распахнулись. Отец, шевеля вожжами, завел телегу.

– Живы?! – размахнул руки, будто крылья, принимая под них и Тимоша, и Ису. – Вижу, дружите. Спасибо вам!

Выбежали из дому Степанида, Катерина, Юрко.

– Где же работники? – спросил Богдан.

Тимош прикусил губу.

– Какие сами ушли, каких пан Кричевский прогнал, – объяснил Иса. – Они только скот переводили, ели да пили.

– Ладно, – махнул рукой Богдан. – Распрягайте, хлопцы, мерина. Коня моего накормите-напоите. А мы пойдем с дивчинками свет зажжем, чтоб гостинцы видней были.

Дочерям привез Богдан платья, ленты, платки. Тимошу и Исе подарил стамбульские пояса, по двенадцать польских дукатов каждый. Юрко шапку бархатную, красную, да клетку с заморской золотой птицей. Всему дому радость!