Чтение онлайн

Ощущение гармонии и покоя на картинах во многом благодаря тому, что фигуры всегда – на переднем плане, а за ними – небо. Огромное небо, существующее не само по себе, но словно оберегающее людей, осеняющее их своим покровом. Оно то синее, то серое, то охряное, то опаловое. А если действие происходит в доме, в комнате, то стены всегда словно размыты, как будто открыты в мир. Любаров не любит ни «чистый» пейзаж, ни натюрморт, он избегает рисовать замкнутое пространство, – он любит небо. «Небом Единым Жив Человек» – эта строка Вознесенского из стихотворения, посвященного Шагалу, точно подходит и к полотнам Любарова.

«Еврейское счастье» – так называется это цикл Любарова. Человеческое счастье – смотреть на эти картины.

Евреи уезжают из России. Наверное, многие еще уедут. Но многие остаются. И остаются евреи Любарова, которыми обогащается русская культура. Рисуйте, Владимир Семенович, рисуйте своих замечательных людей человеческой национальности, нелепых и трогательных: в конечном счете, от этого хорошо и русским, и евреям.

Имя Владимира Гопмана знакомо любителям фантастики и на советском, и на постсоветском пространстве. Он – известный литературный критик и литературовед, специализирующийся в области фантастической литературы. Родился и живёт в Москве. Окончил романо-германское отделение филологического факультета МГУ. Кандидат филологических наук. Профессор факультета журналистики Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ). Лауреат литературных наград: приза Жюля Верна (Швеция, в соавторстве), премии Гарри Гаррисона (присуждается Всемирной ассоциацией писателей-фантастов), Мемориального приза имени В. И. Бугрова (присуждается за вклад в развитие критики и библиографии фантастики), Почетного диплома еженедельника «Книжное обозрение» как один из лучших авторов издания. Владимир Гопман – автор свыше четырехсот статей о фантастике английской, американской, армянской, болгарской, немецкой, русской, советской, французской…

И даже – о фантастике Крыма. Последнее обстоятельство и вызвало наш первый вопрос.

– Что для тебя Крым, как начинались отношения с ним?

– Очень далекое детское воспоминание: конец 50-х годов, английский фильм «Мистер Питкин в тылу врага». И позывные английской армии: «Балаклава, Балаклава». Такое странное, загадочное слово. Я спросил у папы, что оно означает, и папа ответил, что это городок в Крыму, а употребляют англичане это название, вероятно, по традиции, идущей со времен Крымской войны. Потом я нашёл в энциклопедии карту Крыма, увидел на ней точечку Балаклавы, облазил носом весь полуостров (мне ужасно понравились его очертания – чем-то он, как мне казалось, походил на спящего дракона…), прочёл и о Крымской войне. Следующий этап знакомства с Крымом – конечно, Грин. Грином я «болел» долго, читал отдельные вещи, а в 1965 году папа принес собрание сочинение в шести томах. Вот это был восторг! Перечитал собрание раз, наверное, шесть, даже помнится, рисовал – точнее, пытался рисовать, карту Гринландии… А в 1966 году я познакомился с Константином Паустовским; то есть, «познакомился» – это сказано, конечно, громко. Я встретился с ним в больнице, и два вечера (когда заканчивались посещения и в отделении оставался только дежурный врач, медсестра, с которой у меня были небольшие шуры-амуры, проводила меня к нему в одноместную палату) беседовал с ним минут по сорок. Вот он-то и сказал мне: «Хотите понять Грина – поезжайте в Крым».

– И ты воспользовался советом классика и сразу отправился в наши края?

– Не сразу, а спустя лет десять с лишним. Поехал с дочкой в отпуск в Коктебель. И наконец увидел всё то, о чём читал, что рассматривал на фотографиях и рисунках… Потрясение – самое мягкое слово, чтобы передать мои ощущения. Говорят, что можно смотреть бесконечно долго на две вещи: на огонь и на текущую воду; так вот, убежден, есть и третья – крымские горы. Казалось бы, так просто соединить горы и море, камень и воду, но редко где получается такой уникальный, так эмоционально и эстетически действующий «коктейль»… И еще: нигде, как в Крыму – ни в одном из тех стран, где бывал потом, – я не ощущал в такой степени, что природа обладает чувством собственного достоинства…

Вот, вот оно, о чем писал Николай Заболоцкий: «Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый, /Повеял на меня – и этот сонный Крым, /И этот кипарис, и этот дом, прижатый /К поверхности горы, слились навеки с ним. //Здесь море – дирижер, а резонатор – дали, /Концерт высоких волн здесь ясен наперед…» И его же, изумительное, о Гурзуфе: «Где скалы, вступая в зеркальный затон, /Стоят по колено в воде, /Где море поет, подперев небосклон, /И зеркалом служит звезде…». И всё-всё, читанное и виденное, всплыло в памяти: и картины Айвазовского и Богаевского; и стихи Пушкина, Батюшкова, Мицкевича, Бальмонта, Белого, Брюсова, Волошина, Цветаевой, Ахматовой, Бунина; и жизнь и судьба Волошина; и проза Куприна, Шмелева, Паустовского… И, конечно же, «Остров Крым» Аксёнова… Да что там, можно перечислять и перечислять. И увидев воочию этот край, лучше я стал понимать творчество тех, кого перечислил (и кого упустил); например, в частности, понял, совершенно неожиданно для себя, что Эллада Мандельштама, в которой он не был, это, конечно же Таврида, где он бывал. И строки «Звезда с звездой – могучий стык, /Кремнистый путь из старой песни, /Кремня и воздуха язык, /Кремень с водой, с подковой перстень.» могли быть написаны только после поездки в Крым. А домик Грина в Старом Крыму, эти две комнатки, в которые входишь – перехватывает дыхание, и дерево с пионерскими галстуками, при взгляде на которое – при всем моём уже всегдашнем антисоветизме – щипало в носу… Потом были Евпатория, тоже с дочкой, потом городок с по-домашнему симпатично звучащим названием Судак (на фоне таких экзотически-изящных топонимов, как Евпатория, Гурзуф, Алупка, Балаклава, Бахчисарай), потом Симферополь, Ялта. Последняя, правда, произвела на меня удручающее впечатление – и в прямом, и в переносном смысле.

– Что так?

– После посещения Ботанического сада, которого оказалось для меня слишком много – я ж аллергик, и надо было мне самому, дураку, подумать головой, что может произойти с организмом, когда в одном месте собрано столько разных – пусть и замечательных – запахов… Что же до значения переносного, то я был просто ошеломлён количеством людей – везде, во всех местах; думаю, что если бы такое увидел Антон Павлович, то уехал бы отсюда в тот же день… Короче говоря, отвечая на твой вопрос, скажу так: с Крымом я связан, в сущности, всей жизнью: и культурно, и биографически.

– Похоже, не ты один. В Москве существует «Крымский клуб»…

– Это очень любопытная структура, созданная безудержной энергией хорошего человека по имени Игорь Сид. Полностью называется, кажется, «Крымский геопоэтический клуб» и создана для реализации интересной, по-моему, идеи: Таврия – уникальный регион, это земля, как никакая другая, располагает к творчеству. Я несколько раз был на заседаниях, выступал на первых Аксеновских чтениях (там присутствовал Василий Павлович), и могу сказать, что атмосфера там приятная.

– Существует ли какая-то особая крымская литература, кого из авторов можно к ней отнести?

– Наверное, всех тех, кто был назван выше, от Батюшкова до Грина и Аксёнова, можно отнести к крымской литературе. Что же до современного её этапа развития, то, боюсь, кроме прозы твоей и Светланы Ягуповой, не знаю никого. А Даня Клугер, которого и читаю, и пишу о нём, уже не крымский писатель…

– Но ты же писал статью о первом сборнике фантастов Крыма, «Фантавры»…

– Да, разумеется, и с большим удовольствием. Но это было в конце 1980-х – время, которое уже стало историей. Статья эта была напечатана в журнале «Радуга»; мне недавно попал в руки номер журнала, и я был восхищен, как достойно борются за свое существование эти достойные люди. Биться за существование – это сейчас участь многих, увы.

– Имеется в виду кто-то конкретно здесь, в Крыму?

– Конечно. Я говорю о замечательном человеке и очень хорошей писательнице, Светлане Ягуповой. Много мог бы сказать и о том, насколько она здорово пишет (её последняя вещь, которую прочёл, «Лимон» в той же «Радуге», очень хороша), и о том, как она много сделала для русскоязычной фантастики, и о том, как много она сделала для культуры Крыма, хотя присужденное ей звание лауреата Государственной премии республики должно говорить само за себя. Но, прежде всего, по-моему, надо сказать о том, как ей сейчас трудно живется. А ведь она – уникальное явление, без каких-либо скидок ее можно назвать государственным достоянием.

– Если о «Лимоне» говорить, то недавно Светлане издательство рукопись вернуло. Книга не выйдет. Средств на издание хорошей литературы нет. Как нет их и на детский журнал «Крымуша», который Ягупова выпускала десять лет. Но писателя убить в писателе трудно. К счастью для писателя, который живёт именно потому, что пишет. Сейчас Светлана создаёт такие «фантанески» – крошечные стихотворные зарисовки обо всём, что переживает не только она. Хочется верить, что когда-нибудь они дойдут до читателя.

– И так больно видеть, что власть никак не помогает ни ей, ни таким, как она; что в Крыму, что в России. Не понимают чиновники от культуры, что такие люди, как Ягупова, штучны, их надо сохранять, и им помогать. Увы, по-прежнему везде действует принцип советского государства – финансировать культуру, а главное, относиться к ней по «остаточному принципу»…

– Все мы родом из детства. А каким оно – в «книжном» смысле – было у тебя?

– Думаю, что замечательным – и в «книжном», и в человеческом смыслах. Воспитывали меня в очень большой степени – с помощью книги. Папа был настоящим книжником – тонким ценителем и истовым собирателем. Новые книги появлялись в доме чуть ли не каждый день, и мама лишь вздыхала, глядя, как папа словно колдует над полками, что-то переставляя и втискивая в давно заполненное пространство новые и новые томики. И шкаф, казалось, тоже вздыхал, принимая новых жильцов. Для меня книжный шкаф казался самым притягательным местом на свете (и запрет на чтение был самым страшным наказанием). Читать я начал рано, читал запоем, всё подряд: Гоголя и Диккенса, Лермонтова и Свифта, Гарина-Михайловского и Мериме, Дефо и Гюго, Боборыкина и По, Чехова, Сетон-Томпсона, Распэ… И еще Лондона, Дюма, Майн-Рида, Буссенара, Киплинга, Стивенсона, Купера, Хаггарда. И, конечно же, фантастику: Беляева, Ефремова, Жюля Верна, Уэллса… А сколько радости доставляло не только чтение, но и разглядывание брокгауз-ефроновских изданий Пушкина и Байрона! Что-то с первого раза я просто не потянул (как с Достоевским), что-то брал больше для выпендрежа – увидев меня с Рабле (в третьем классе!), папа спросил осторожно, так как запрет на чтение считал делом непедагогичным: «Ну как?» Я, будучи ребенком нелживым, ответил со вздохом: «Непонятно, но очень интересно…»

– С таким воспитанием тебе самое место было на филфаке…

Это мы с тобой так думаем, а папа сказал: филология – дело не очень надежное, а профессия инженера (папа сам был инженером-металлургом) всегда обеспечит кусок хлеба. И пошёл я, солнцем палимый, готовиться к поступлению в технический вуз. Поступил в Московский институт тонкой химической технологии им. М.В.Ломоносова учиться на специалиста по редким и рассеянным элементам. Однако не сложилось. Ушёл я оттуда, и устроился на подшипниковый завод электрическим монтером. Проработал два года, заработал стаж для поступления, и поступил на филфак МГУ.

– Прямо как герой тогдашней молодежной прозы, уезжающий далеко от Москвы на стройки коммунизма…

– За стройки коммунизма можно и ответить… А дальше рассказывать уже и нечего: читал, писал, печатался. Самое забавное, что до поступления – да и после поступления тоже – я не имел никакого представления, что хочу делать на филфаке. Поступал лишь потому, что всю жизнь был ярко выраженным гуманитарием и для меня данное учебное заведение было, прежде всего, притягательным потому, что там нужно было читать книги. Потом выяснилось, что надо и писать; писать я начал курса с третьего, тогда же стал печататься.

– Когда стал писать о фантастике? И почему?

– Фантастикой начал заниматься профессионально с 1973 года, вместе со студентом физического факультета МГУ Мишей Ковальчуком. Тогда же и придумали общий псевдоним: Вл. Гаков. С 1980 года мы пишем отдельно – и, как говорят при рассмотрении развода в суде, совместного хозяйства не ведем… Думаю, что едва ли рассказ о причинах этого представляет большой общественный интерес.

– Почему всё же фантастика?

– Фантастика ведь не укладывается в прокрустово ложе литературоведческих дефиниций. Хорошо сказал критик Кичин: «Фантастика – это способ думать». То есть, это иной взгляд на реальность, способ увидеть нечто новое в привычном и обыденном, короче говоря, не что , а как .

– А стихи?

– И стихи – фантастика, если они не о праздновании дня рождения национального лидера и не восторги по поводу сверхудоев молока. Поэзия – всегда выход за пределы устоявшегося, прорыв, так что прав был Маяковский: «Поэзия – вся! – езда в незнаемое».

– С кем из видных писателей-фантастов, пишущих по-русски, ты знаком?

– Пожалуй, что со всеми. Но самое главное, самое дорогое для меня знакомство – с братьями Стругацкими, сначала с Аркадием, потом с Борисом.

– А из зарубежных фантастов?

– Пожалуй, прежде всего – с английским фантастом Брайаном Олдиссом, с которым мы, думаю, можно употребить этот оборот, дружим свыше двух десятков лет.

– Нынешние студенты много читают?

– Ох, не бей по больному. Пример из последней сессии. Милая такая девочка рассказывает мне, экзаменатору, о «Войне и мире». Конкретно, я пытаюсь добиться, чтобы она озвучила, кто в романе является выразителем народной идеи. И так я её пытаю, и эдак, не сознаётся. Подсказываю: капитан…Жду продолжения. И получаю: капитан Врунгель. Господи, ну при чём здесь этот-то? Оказывается, она просто других капитанов не знает. И таких примеров я могу привести, увы, немало. Я ответил на твой вопрос?

– Тогда уж и на извечное «что делать?» отвечай.

Примечания

1

Окуджава Б. Стихотворения. М., 1989. С. 11.

2

Мирер А. Дом скитальцев. М., 1976.

3

Торо Г. Уолден, или Жизнь в лесу. М., 1979. С. 30.

4

Мирер А. Наперекор судьбе // Советская библиография.-1990.-№ 6.-С. 42.

5

Отдельным изданием повесть вышла в 1990 г. в Краснодаре благодаря городскому КЛФ «Стажеры».

6

Розанов В. Уединенное. М., 1990. С. 331.

7

Впоследствии эти книги были опубликованы издательством «Текст» (и вновь наши с АИ пути пересекались – я работал с ним в «Тексте» в 1990-е гг.): Зеркалов А. Евангелие Михила Булгакова. М., 2003; Зеркалов А. Этика Михаила Булгакова. М., 2004.

8

Зеркалов А. Евангелие Михаила Булгакова. С. 190.

9

Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Собр. соч. в 12 т. Т. 1. М., 1991. С. 235.

10

Паустовский К.Г. Жизнь Грина//Паустовский К.Г. Собр. соч. в 9 т. Т. 7. М., 1983. С. 456.

11

…to open the gates of the universe, to show …the roots of time//Silverberg R. Sounding Brass, Tinkling Cymbal– The Hell Cartographers. Histories of Science Fiction Writers. L., 1976. P. 45.

12

Поиск-83. Свердловск, 1983. С. 330.

13

Имеется в виду музей фантастики, основанный ВИ, бывшим его бессменным хранителем.

14

Бугров В. поисках завтрашнего дня. Свердловск, 1981.

15

Бугров В. 1000 ликов мечты. О фантастике всерьез и с улыбкой. Свердловск, 1988.

16

У меня нет под рукой собрания сочинений Жюля Верна, поэтому цитирую по кн.: Брандис Е. Впередсмотрящий. Повесть о великом мечтателе. М., 1976. С. 80.

17

Там же. С. 81.

18

Шаламов Т. Воскрешение лиственницы. М., 1989. С. 488.

19

Снегов С. Химеры ада и рая//Снегов С. Диктатор, или Черт не нашего Бога. Т. 1. Рига, 1996. С. 18.

20

Снегов С. Люди как боги. Калининград, 1986. С. 3.

21

Там же. С. 404.

22

Снегов С. Норильские рассказы. М., 1991. С. 3.

23

Там же. С. 3.

24

Снегов С. Язык, который ненавидит. М., 1992. С. 192.

25

Там же. С. 192.

26

Снегов С. Диктатор, или Черт не нашего Бога. В 2 т. Т. 1. Рига, 1996. С. 70.

27

Клугер Д. Молчаливый гость. Симферополь, 1991. С. 106.

28

Не случайно, что в «Энциклопедии фэнтези» этой проблеме посвящена отдельная статья: The Encyclopedia of Fantasy. Ed. by J.Clute and J.Grant. L., 1997. P. 520–521.

29

Лауреаты Нобелевской премии. Энциклопедия в 2 т. Т. 1. М., 1992. С. 2.

30

Там же. С. 468.

31

Клугер Д. Возможна ли еврейская фэнтези?//Вести (Иерусалим).-1998.-2 апреля.-С.38.

32

Там же. С. 38.

33

Противостояние в советской фантастике 1970-1980-х гг. писателей, группировавшихся вокруг братьев Стругацких, и т. н. «молодогвардейцев» (авторов, печатавшихся в издательстве «Молодая гвардия»), объясняется, в том числе, и тем, что «Молодая гвардия» в тот период особенно рьяно – по сравнении с другими издательствами, например, такими, как «Знание» или «Детская литература», проводило в жизнь политику государственного антисемитизма, столь характерную для СССР.

34

Велика заслуга Лукаса в том, что он смог существенно повлиять в лучшую сторону на отношение на Западе к фантастике как к литературе бульварной, низкопробной. И это относится не только к тем странам, где фантастика была развита слабо, но и к таким НФ гигантам, как США. См. об этом подробнее: Spinrad N. Science Fiction in the Real World. Carbondale, 1990; Aldiss B.W. The Detached Retina: Aspects of Science Fiction and Fantasy. Liverpool, 1995.

35

См. Об этом: The Encyclopedia of Science Fiction. Ed. by J.Clute and P.Nicholls. N.Y., 1995. P. 629.