Чтение онлайн

— Ты, Архаэт, вырвал себе крылья, — сказала она глухо, и в голосе её не было вопроса, только констатация ужаса. — Я видела прошлой осенью. Ты сам… своими руками…

Стремительная тень пробежала по его лицу. На миг из вишнёвых глаз исчезла лёгкость. Осталась лишь плоская, бездонная пустота, белее, чем зимнее небо.

— Они мешали, — отрезал он тоном коротким и резким, как щелчок. — Старые формы тянули назад, в ту реальность, которой больше нет. Пришлось… обновиться. — Он провёл рукой по своей груди, где чешуйчатый покров был особенно густым. — Сбросить шкуру, которая стала тесна. Разве ты не понимаешь? Чтобы выжить здесь и сейчас, порой нужно перестать быть тем, кем был. Даже если это больно. Особенно если это больно.

Он снова наклонил голову, но теперь его взгляд был пристальным, сканирующим, будто пытался заглянуть прямо в душу.

— Ты похожа на неё, — сказал Архаэт неожиданно, и в его голосе прозвучала нота чего-то настоящего, нерасчетливого. — Не лицом. Нет, черты другие, грубее, человечнее. Но внутри… эта непреклонная, горящая искра. Упорный отказ подстраиваться, шальная готовность рвануть с корнем, если уж не выходит согнуть мир под себя.

Крада сглотнула.

— На мою мать?

Он медленно, почти неохотно кивнул.

— На Тарху. На мою сестру.

Тишина между ними натянулась, тонкая и звонкая, как струна, готовая лопнуть от первого неверного слова.

— И это, — добавил он негромко, — одновременно радует и настораживает. Обычно такие женщины либо меняют мир… либо ломают тех, кто к ним слишком привязывается.

— Если ты рассчитываешь, что я растаю от семейных признаний, — сказала она сухо, — то зря. Я сюда не за любезностями пришла.

Архаэт усмехнулся.

— Как жаль. А я уже начал надеяться, что у нас состоится тёплый родственный вечер. Разговоры, откровения, взаимные упрёки… — Он махнул рукой. — Впрочем, оставим это людям. У них такие сцены получаются лучше, так как и эмоций больше, и времени в обрез. Это придаёт им остроты.

— Тогда давай без кружев и без этой… пыли веков, — Крада подняла голову, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргать. — Ты знаешь, где сейчас моя мать?

Новоявленный дядя посмотрел на неё с новым, острым интересом, кажется, она наконец задала единственный вопрос, который для него что-то значил.

— Прямо в лоб, — одобрил он. — Хорошо. Я терпеть не могу, когда ходят вокруг да около.

Он сделал паузу. Длинную. Настолько длинную, что Крада уже хотела повторить вопрос.

— Я её потерял, — наконец произнёс Архаэт. — Вернее, не смог найти, когда услышал зов, очнулся и…

— Ты врёшь, — отрезала Крада без малейших колебаний.

— Нет, — мягко, почти сожалеюще возразил он. — Я уклоняюсь, обтекаю суть, как вода обтекает камень. Не путай эти вещи. Враньё — это активное действие. Уклонение — искусство бездействия. Я предпочитаю второе. Оно элегантнее.

— Я серьёзно! — Крада шагнула ближе, нарушая ту дистанцию, которую он установил. От него пахло не кровью и смертью, а теплом камня, сухой пылью и чем-то горьковатым, как коренья, забытые в тёмном углу. — Ты сидишь тут, в этом… живом тереме среди пустых оболочек, что ты назвал «адаптированными»! — Она махнула рукой в сторону окна, за которым царил мёртвый порядок селитьбы. — Ты сыт, цел, невероятно красив, боги тебя побери! Ты говоришь заковыристо, но ясно, что не дурак. А моя мать пропала. Исчезла. И ты хочешь сказать, что просто «потерял» её, как варежку?

Этот дядя был выше её на две головы, не меньше, и его тень, странно изломанная гребнями на спине, легла на неё, холодная и тяжёлая.

— Ты умеешь обвинять, — заметил он, и в его голосе снова прозвучала та нота странного узнавания. — Не просто кидаться словами, а бить точно в цель. Это тоже от неё. Тарха никогда не распылялась. Если уж била — то наверняка, либо по челу, либо по самым уязвимым местам мироздания.

— Ты хорошо её знал… мою маму…

— Ещё бы! — ответил Архаэт, и на его лице впервые за весь разговор мелькнуло что-то вроде обычной, почти человеческой эмоции — смеси досады и смутной нежности. — У меня до сих пор, — он коснулся пальцами места чуть ниже ключицы, где чешуйчатый покров образовывал едва заметный, более тёмный шрам, — осталась метка. Она не сходит. Ни при каких трансформациях, ни при какой смене облика. Твоя мать, будучи ещё совсем юной, вломила мне за… В общем, выдрала у меня кое-что из глотки, да ещё и ударила чем-то тяжёлым. Разве такое забудешь? Это как заноза в вечности. Постоянно напоминает.

— Вы ссорились… — Крада медленно выдохнула, пытаясь осмыслить несоразмерность сказанного. — И вы были детьми… Вы… что вы такое были?

— Были? — Архаэт медленно обвёл рукой пространство вокруг, и его жест включал в себя и причудливые изгибы терема, и селитьбу за окном, и, казалось, сам густой, сладкий воздух этого места. — Мы и есть. Просто мир вокруг стал другим. Грубее, плотнее, суетливее. Он начал кристаллизоваться, обретать жёсткие формы, законы, которые вам кажутся незыблемыми. И нам пришлось… свернуться. Упаковать себя, свою суть, в обёртки, которые этот новый мир мог вместить без того, чтобы треснуть по швам. Твоя мать выбрала один путь. Я — другой. — Он посмотрел на свои пальцы, идеальные, безупречные, но со слишком плавными, лишёнными знакомых суставов изгибами. — Она всегда была более склонной к… ассимиляции. К проникновению внутрь, к растворению в чужом, чтобы понять его изнутри.

— То есть она стала человеком? — уточнила Крада, и в её голосе прозвучала надежда, которую тут же попыталась задавить.

— О нет, — мягко, но бесповоротно поправил Архаэт, и в его глазах мелькнула искорка древней иронии, столь же старой, как сами звёзды. — Разве кто-то из Архов может стать человеком? Это всё равно что сказать: «океан стал лужей». Она… скажем так: примеряла жизни. Как платья. Надевала на себя биографию, плоть, судьбу, проживала её от звонка до звонка — и снимала. Это был её способ. В отличие от меня. — Он кивнул в сторону окон. — Я предпочитаю изучить среду, понять её законы, а затем… переделать их под себя. Под свою концепцию удобства. Как видишь.

В его позе была холодная удовлетворенность скульптора, любующегося своим творением, пусть и жутким.

— Так где она сейчас? — настаивала Крада, чувствуя, как надежда тает. — В каком из этих… «платьев»?

— Я потерял её нить, — повторил Архаэт. — Это честно. Тарха… она исчезла, и это происходит не так, как с человеком, который хочет скрыться. А как… туман рассеивается на рассвете. Она растворила свою связь с этим местом, с этой эпохой. Чтобы её не нашли.

— Но ты же её брат! Ты должен чувствовать!

— Чувствовал, — коротко, почти резко бросил он. — Сначала невыносимое страдание, панику, боль — той силы, что разорвала мой каменный сон и вышвырнула меня в этот мир, жалкого и истерзанного. А теперь… — Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Теперь слышу только пустоту. Тишину на том месте, где всегда был её… фон. Её шум. Её уникальная сигнатура, цвет её души, если хочешь. Она погасла. Сознательно. Я не знаю, как объяснить это понятнее. Извини.

Крада почувствовала подкатывающее отчаяние. Она прошла такой сложный путь, оказалась у самого края разгадки, а ответ, поманив, растаял, как весенний лёд.

— Значит, ты ничем не можешь помочь? — В её голосе прозвучала горечь.

— Я не говорил, что не могу, — поправил её Архаэт, и в его позе, в повороте головы снова появилась та самая хищная, внимательная грация. Он сделал шаг навстречу, и пространство между ними сжалось, стало интимным, опасным. — Я сказал, что не знаю, где она. Но я подозреваю, куда она могла уйти. Когда такие, как мы, хотят спрятаться от мира настолько основательно… мы уходим назад. К истокам. К тому, что было до форм, до имён, до разделения на твёрдое и мягкое, живое и мёртвое.