Чтение онлайн

Несколько слов надо сказать о Лазейкиной. Мне она, пока мы с ней учились в одном классе, не нравилась. И за многое. За то, что вызывающе вела себя на уроках, за то, что морочила голову парням, а больше всего за то, что, написав на кого-либо из мальчишек эпиграмму, не подписывалась под ней. Пусть думают, что сатиру эту сотворил кто-то другой, а не она. И мстят за обиду пускай другому, а не ей. Я согласилась бы, чтобы меня считали автором ее куплетов, если бы в них не было столько злорадства. Мне всегда хотелось верить, что даже самые разболтанные пацаны, разгильдяи вроде Фридмана, способны исправиться. Она же свои "шедевры" создавала в основном для того, чтобы расправиться с теми, кто ей чем-либо не угодил. А ее требования к людям не всегда были справедливы. Чтобы в этом убедиться, достаточно вспомнить стишок "Старый, сивый, лысый черт" и обстоятельства, при которых он был сочинен. Она готова была утопить в реке всех девчонок из нашего класса, лишь бы добиться своего…

Дома у Лазейкиной я ни разу не была. Что представляют из себя ее родители, понятия не имела. Уже после того как мы окончили школу, посчастливилось мне увидеть ее отца. Столкнулась я с ним в канцелярии Свердловского университета, когда сдавала там вступительные экзамены. Он был в военной форме. В каких войсках служил и какой имел чин, не попыталась я выяснить. Мне тогда было не до того, чтобы разглядывать чьи-то погоны. Внимание я обратила лишь на то, какой был у него вид — очень грозный и решительный. Мне кажется, некоторые, не самые лучшие, черты характера Лина позаимствовала у своего папочки, привыкшего командовать. Побывав в университете, Лазейкин добился, чтобы его дочь-медалистку, поступающую на факультет журналистики, освободили не только от вступительных экзаменов, но и от собеседования…

P.S. Если бы мой отец обивал пороги в нашей школе и показывал свои награды и грамоты, возможно, там и ко мне было бы другое отношение. Но он этого никогда не делал. Я не просила его об этом. Мне нравится самой добиваться, чего я хочу. Трудности не пугают меня.

— Свердловск. Сентябрь 1951 года

Итак, я студентка юридического института. Откровенно говоря, я не хочу здесь учиться. Ни капельки не осталось от былого увлечения. И все началось после поездки домой, после нескольких Лешкиных реплик. Мы с ним встретились. Хотя поговорить нам не удалось, но его отношение к моему выбору мне известно. Он считает, что женщине уж лучше педагогом стать, чем юристом. Безусловно, он прав — как всегда. Лучше быть преподавателем литературы в средней школе, чем нотариусом, например. Или судьей. А юрисконсульт? Чем он занимается? А прокурор? Адвокат? Ерунда! Вечно копаться в законах. Не желаю! Быть следователем — это очень интересно. Настоящий следователь — это здорово! Но на эту должность назначают лишь тех, кто достиг двадцатитрех — двадцатичетырехлетнего возраста. Когда же я окончу ВУЗ, мне и двадцати двух не исполнится. Чем же я стану заниматься в течение полутора лет? А где полтора, там и три. Я же должна буду, получив диплом, где-то отрабатывать, и не полтора, а три года. Да я с ума сойду за это время от тоски! Да и вообще, что-то остыла я к этой профессии. Что твориться со мной, не разберу. Ну, допустим, я следователь. Что я буду делать? Выискивать мелких воришек? Нет, выискивать из будут другие, а я лишь допросы проводить. Ничего не изобрести, ни усовершенствовать. Отношения с людьми будут только неприятельские. Какие же еще могут быть взаимоотношения с правонарушителями? Меня это не вдохновляет. И о чем я думала раньше, выбирая профессию? И думала ли? Нет. Я только радовалась слыша, как называют будущим следователем. Мне это льстило. А что теперь узнаю, поступив в юридический? Очень многие из первокурсников признаются, что выбрали этот ВУЗ потому, что сюда легче поступить, чем в другие. И окончить тоже. Работать мои однокурсники после окончания института согласны где угодно. А я-то нет! Хуже всего то, что пока училась в школе преподаватель истории, не умевший связать двух слов, внушил мне отвращение к своему предмету. А что на первом курсе здесь изучают? Одну историю! Историю государства и права, историю государства и права СССР, теорию государства и права! А учебники! Толстые, как кирпичи! Взяла их в библиотеке, сложила на тумбочке и не открываю. Как я сейчас каюсь, что не поступила в горно-металлургический. Дорогой Алексей, ты был прав, когда говорил, что уж лучше бы я туда пошла учиться… И что же мне теперь делать? Чувствую: рано или поздно уйду из этого института. Наверное, лучше поскорее, чтобы не потерять год. Даже в педагогический, совсем не престижный, согласилась бы я перейти.

Очень плохо и то, что задерживаясь здесь, я отрываю от скромной зарплаты отца деньги на свое содержание. На стипендию ведь не проживешь.

Очень много доводов могу я привести в доказательство того, что мне надо бросить юридический институт. Однако как честный человек должна признаться: главная причина моего нежелания учиться в Свердловске вовсе не в том, что я разочаровалась в профессии юриста, и не в том, что отдельно от семьи мне трудно прокормиться. Ни в чем бы я не разочаровалась и жила бы вдали от родной семьи, если бы не тосковала по Алексею. Если бы он хоть письма писал мне! Но он не пишет. А это невыносимо.

Он проводит свою политику — выманивает меня из Свердловска.

— Записная книжка N 6 Юлии Русановой "В людях" Свердловск. Осень 1951 года

"Если сильно чего-то желаешь, мечтаешь,

то сбудутся ваши мечты".

Здравствуй, Тамара!

Получила от тебя письмо. Большое спасибо. Сейчас нахожусь в Ташкенте. На днях опять уеду в Сыр-Дарью, потом вернусь в Ташкент. Насовсем, так как министерство посылает меня учиться в ирригационный институт. Я этому очень рада. Ты пишешь, что хочешь работать. А я нет, я хочу учиться. Поработала месяц — в поле, месяц — в проектной группе. И больше не желаю, хватит! За "мудрый" совет поехать на Туркменский канал или в Хорезм очень благодарна. Томочка, ты, вероятно, еще не представляешь, что такое Туркменский канал и Хорезм. Тебе это известно из книг поэтического характера. Увы! Этого мало. Надо знать жизнь. Изучать ее глубоко. А ты пока что плаваешь по поверхности. Я понять не могу, как это ты догадалась сделать мне такое предложение. Я еще жить хочу, думаю о своем будущем и терять его не намерена. А ты мне советуешь ехать туда. Да представляешь ли ты себе, что такое экспедиция вообще?! Нет! У тебя совсем-совсем слепые представления о ней. Об экспедициях хорошо говорят по радио, пишут в газетах, не упоминая даже о том, что в экспедициях царит пьянство, разврат, что живут здесь люди, не имеющие своего угла, личной жизни. Взять хотя бы нашу бригаду. Рабочих набрали на вокзале. У них нет никаких документов. Собрали "искателей счастья", "артистов жизни". У них нет ни родных, ни знакомых. Они не привыкли трудиться, но любят деньги. Технический состав несколько выше рабочих, но опять же, кроме пьянства, ничем не может похвастаться. И ты предлагаешь мне работать бок о бок с ними в песках Каракалпакии! Тут работаю недалеко от города, где всего в достатке, кроме возможности культурно отдохнуть, да и то не нарадуюсь, что отпускают учиться, что я покину это общество. Мне один месяц здесь показался десятилетием. А на Туркменском канале люди неделями не умываются из-за того, что нет воды. Зато пьянства и разврата в десять раз больше, чем у нас на Сыр-Дарье. Томочка! Я никому в жизни не пожелаю такого "счастья". Не так легко мне руководить бригадой в 40 человек отъявленных бандитов. Вместо того, чтобы работать, они то и дело лезут в кусты да кроют все и всех матом. А с меня ведь требуют план. Они же народ несознательный. Им скажешь, что план срывается, а они матом пошлют. Спрашиваю: "Зачем вы ругаетесь"? А они в ответ: "мы же не тебя ругаем, а план". А то еще лучше бывает: обкурятся анаши, от которой сохнут мозги, да и лезут на стены. Нет, нет, не хочу я больше там работать, поеду, сдам дела, и больше в поле меня ничем не заманишь…

Это письмо получила Тамара Морозова, моя бывшая одноклассница, которая так же, как и я, поступила в Свердловский юридический институт. Учимся мы с нею в одной группе, вместе снимаем комнату в частном доме (наш институт не имеет возможности обеспечить местами в общежитии всех иногородних студентов).

Тамара очень тихая, скромная девочка. Училась в школе неплохо, но и не блистала. Была совсем незаметная. Я никогда не думала, что она решится поступить в юридический. А она решилась. Раньше мы с нею почти не общались. А теперь, живя в одной комнате, нашли общий язык и подружились.

Полученное от двоюродной сестры письмо ошарашило ее правдивостью описания того, что творится там, куда она советовала своей родственнице поехать работать. Тамара очень обиделась на сестру, которая обвинила ее в романтизме. Морозова была уверена, что смотрит на мир трезво, а не сквозь розовые очки. До получения этого письма меня критиковала за то, что я не реалист, а романтик, и не подозревала даже, что в этом отношении мы похожи друг на друга, как две капли воды из одного источника. Мы же в одной школе учились, у одних и тех же преподавателей, которые и позаботились о том, чтобы мы видели жизнь не такой, какая она есть, а такой, какой должна быть. Мы привыкли считать, что все написанное в книгах — истинная правда и типично в широких масштабах. Мы знали, конечно, что советские писатели, создавая художественное произведение, руководствуются методом социалистического реализма, который предполагает сочетание реализма и романтизма, но никогда не вдумывались в суть этой формулировки. Только теперь, оказавшись вдали от родного дома, столкнувшись с реальной жизнью, стали понимать, что она совсем не такая, какой бы нам хотелось ее видеть. Дома нас окружали родные, любящие люди, которые старались оградить нас от всего тяжелого, безрадостного. В школе в нас старались воспитать хорошие качества: любовь к Родине, трудолюбие, честность, прямоту, чувство товарищества. Мы читали и слышали только о хорошем. О положительном. Мы, разумеется, знали, что и отрицательного много, нам сообщалось и это, но как-то мимоходом, вскользь. Наше внимание не заострялось на плохом. В результате оказалось, что мы совсем не готовы столкнуться с реальной жизнью. Повторяю: воспитывались мы односторонне, поэтому нам сейчас так трудно бывает, когда встречается на пути всякая дрянь. Я вовсе не за то, чтобы в школах только и говорили о теневых сторонах жизни. Нет. Всего должно быть в меру: и черного, и белого. Белого, по-моему, должно быть все же больше. Но учителя, работающие в средних учебных заведениях, должны помнить, что они отвечают за своих воспитанников не только тогда, когда водят их за ручку, но и тогда, когда отпустят и выпустят из школы. Отвечают хоть и не перед кем-то вышестоящим, а сами перед собой. Должны чувствовать эту ответственность. А что получается? Учимся мы в школе, веселые, беспечные. А закончим — сразу столько разочарований, горьких минут, тяжелых раздумий: почему наши педагоги умолчали о том-то и о том-то? Читаем и изучаем "Тихий Дон" и думаем: "Вот какая была раньше жизнь, до революции. Как много было развратников. Хорошо, что теперь уже все по-другому". Алексей говорил мне, что на этот счет я заблуждаюсь. Но я с ним спорила, возмущалась. Правда, во время войны пришлось нам, детям, видеть такое, что хорошим не назовешь. Но кончилась война, и я стала думать: теперь все нормализуется, все будет прекрасно. Безусловно, жизнь изменилась, но не настолько, чтобы сказать, что она прекрасна. Встречается много плохого. Но люди стараются скрывать друг от друга свои недостатки и те безобразия, что творятся у них дома. Ведь все живут за толстыми стенами, за закрытыми дверями своих квартир. И со стороны кажется: все гладко. Когда же ты попадаешь в чужой дом и остаешься там надолго, то порою страшно становится: ну как можно опуститься так низко, что даже не стыдиться низости своей?!

Мы с Тамарой живем у тети Симы, женщины средних лет, одинокой. Наш дом, как мне кажется, скоро уйдет под землю. Комната, которую мы снимаем, напоминает шкаф, положенный набок. Хозяйка похожа на пресс. Готова из нас, постояльцев, выжать все, что можно и чего нельзя. Отличие одно. Пресс выжимает открыто, прямо, а она косвенно: мягко стелет, жестко спать. Она одна, в единственном числе, развеивает все наши с Морозовой романтические представления о жизни. Она сдает комнаты не только студентам, но и кому придется. В основном девушкам и женщинам. А к ним кто только ни ходит! Познакомишься с девушкой, что живет по соседству, считаешь ее порядочной. А потом выясняется: она ведет себя как проститутка. Жила здесь Нина Старцева, которая позавчера, когда никого не было дома, ушла на другую квартиру. Собрала свои пожитки, попутно прихватила кое-что из вещей хозяйки (или тетя Сима сочинила, что ее ограбили). Нина строила из себя паиньку, свой уход от нашей хозяйки мотивировала тем, что та "много с нее берет". На самом деле она ушла потому, что тетя Сима запретила ей водить к себе парней. Старцева привыкла, чтобы на ночь у нее кто-то оставался: то Саша, то Коля, то Вася, то штатский, то военный, то милиционер. Мы с Тамарой сначала не знали этого. А узнав, страшно перепугались. Ведь кто-то из мужчин как-нибудь ночью мог спьяну перепутать двери комнат. А какие в этом доме запоры? Нажмешь плечом? и дверь открывается. Мы стали требовать, чтобы хозяйка обезопасила нас. И она отказала Нине. Старцева так убедительно лгала, разыгрывая откровенную неудачницу, честную девушку, которой не повезло в жизни, поэтому и Тамара, и я, жаждущие общения с хорошими людьми, верили ей. Разочарование оставило в наших душах горький, тяжелый осадок.

Приходила к Нине подружка, молодая, года на два старше нас. Голубые, чистые глазки, милая, немного наивная улыбочка. Сначала и она показалась нам доброй, неиспорченной. Оказалось: она такая же, как и Нина. Удивительнее всего что они, называясь подругами, рассказывали друг о друге всю подноготную, которая нас вовсе не интересовала. Осуждая друг друга за распущенность, обе они, как это ни странно, гордятся своими "успехами" у мужчин. Тетю Симу девицы тоже не щадили…

Узнавая дурное о людях, с которыми приходится жить под одной крышей, мы с Тамарой страшно переживаем. Особенно я. Во мне все больше копится злости и недоверчивости.

Встретились с Тоней Мудрецовой, которая поступила в Свердловский политехнический, поговорили. И вот что она мне посоветовала: "Не будь такой печальной и злой". Нет, Антонина, спрашивать это сейчас с меня — все равно, что требовать от больного здоровья. Если тебе посчастливилось и ты живешь в студенческом городке, где тебя окружают такие же, как и ты, неприспособленные к жизни романтики, в их обществе можно быть и доброй, и веселой. Здесь же, на частной квартире, нельзя расслабляться, иначе тебя обдерут, как липку, или что-то похуже этого случится. Иногда бывает так противно, сам себе надоедаешь. Или плохого человека примешь за хорошего. Раскроешь душу перед ним, а потом тысячу раз об этом пожалеешь. Или к хорошему отнесешься как к плохому, надерзишь, обидишь кого-то понапрасну, а когда разберешься — хоть волосы рви на себе.

В школе в течение нескольких лет нас окружают одни и те же люди. Ты их изучишь и заранее знаешь, с кем и как надо себя вести. А сейчас что ни день, то новый человек рядом. И как к нему приноровиться — вот проблема. Тут не застрахуешься от ошибки. И обижать других, и быть обиженной кем-то так не хочется! И каждая неувязка тяжелым бременем ложится на сердце. Все это я называю "переквалификацией", перестройкой с романтического отношения к жизни на реалистическое. А как хотелось бы остаться прежней. Мечтать и верить, что мечты твои исполнятся. Очень не хочу, повзрослев, вдруг превратиться в скептика…