Чтение онлайн

Я точно в воду глядела, говоря это. Тонина дочь Катя страдала каким-то нервным заболеванием, из-за которого были ослаблены двигательные функции нижних конечностей. При ходьбе Катерина должна была пользоваться костылями. И пользовалась беспрекословно, пока был жив отец и следил за этим. Когда его не стало, она начала пренебрегать "деревяшками" (так называла Катюша костыли). Работала она, окончив среднюю школу, в фотоателье, что находилось в двух шагах от дома, в котором они жили вдвоем с Тоней. Девушке удалось добиться разрешения у матери эти два шага проделывать, не опираясь ни на какие "палки". Дома и там, где служила, Катя ходила на костылях. А по улице — без них. Другая, умная женщина, сообразила бы, что надо поступать наоборот. В помещении ведь можно передвигаться, держась за стенку. А на улице опираться хотя бы на тросточку, чтобы водители машин, беспрерывно снующих по дорогам, видели: идет инвалид? и сбавляли скорость.

Дело было летом. Погода после дождя устанавливалась. На голубом небе сияло яркое солнце. Птички пели в вышине. Зеленели деревья и кусты. По тротуару прыгали шустрые воробьи, подбирая крошки и зернышки. Катя шла, еле-еле переставляя ноги. Каждый шаг давался ей с большим трудом. Но со стороны это не было заметно. Казалось: девушка так медленно идет просто потому, что никуда не торопится. Так подумал и водитель грузовика, задним ходом пересекавшего улицу. Шофер, как и было ему положено, выглянув из кабины, обратил внимание на девушку, которая потихоньку двигалась наперерез автомобилю. Но поскольку она не держала в руках ни костылей, ни клюшки, ему даже в голову не пришло, что быстрее идти она не может и, если он не притормозит, то непременно наедет на нее. Не обернувшись еще раз, чтобы удостовериться, что девица перешла дорогу, он поехал дальше и сбил ее. Произошло это буквально под окнами Тониной квартиры. Прибежав на место катастрофы, Антонина застала дочь еще в живых. Умирая, Катюша сказала склонившейся над ней матери:

— Мамочка, как все глупо получилось… — убедившись в том, что дочь погибла по ее вине, из-за ее недосмотра, Тоня едва не сошла с ума. Спасло ее только то, что она, поверив в Бога, стала молиться…

— Личное

Как только я окончила школу, Лешка Крылатов стал очень часто ко мне приходить, и всегда выпивши. Мне это не нравилось, разумеется. Нетрезвый, он был ведь совсем другой человек, как будто даже не он. Грубый, себя не помнящий. И меня как будто не узнавал. Называл не моим именем. И каждый раз иначе. Прикидывался, что ли, что сам не знает, куда попал. Надо было, наверное, в таких случаях его прогонять, но я молчала: боялась, что обидится и снова станет избегать меня. А мне так хотелось видеть его, быть с ним. Мама предупреждала меня, что это к хорошему не приведет, но я слушать ее не желала.

Однажды, заявившись ко мне, что называется, "под градусом", он, посидев немного и покуражившись, предложил сходить к Ивану. Я согласилась. Было уже поздно, правда, не очень. Мы пошли. Вернее, он повел меня, крепко держа за руку. Вошли в подъезд Ванькиного дома, поднялись на его этаж. Я стала поворачивать к двери, ведущей в квартиру нашего приятеля, но Алешка потащил меня вверх по лестнице. Третий, четвертый, пятый — на этих этажах знакомых у нас с Алексеем не было. Я недоумеваю, куда он меня волокет? Но страха сначала не чувствовала. Вдолбила себе в голову, что Леша такой хороший, ничего плохого мне не сделает. Поднялись выше пятого этажа. А там чердак. Дверь распахнута. В глубине темнота и сырость. Отвратительный запах. Там, где должен быть порог, прибита широкая доска. Алешка переступил через нее, уперся ногой и тащит меня за собою. Наконец до меня дошло, что он замышляет. Я тоже уперлась ногой в ту же доску, со своей стороны, и пытаюсь выдернуть из его пятерни свою ладонь. Он не отпускает, изо всех сил тянет меня к себе. Я не знаю, сколько минут продолжалось наше с ним единоборство. Я так испугалась! Но не кричу. Стыдно мне было кричать. Не знаю, чем бы это все кончилось, но моей ладошке, которую он немилосердно сжимал, стало жарко (его руки всегда были горячие), она сделалась влажной и выскользнула наконец из его лапы. Я отлетела назад, едва не упав на каменный пол. Но я же была трезвая и удержалась на ногах. А он-то был пьян! Потеряв равновесие, свалился, очень неудачно. Сильно ушибся. И закричал от боли. Как он орал! Не по-человечески, а по-звериному. Это был какой-то ужас. Но я ему в этот момент не посочувствовала, конечно. Со всех ног бросилась бежать вниз по лестнице. Долетев до первого этажа, все еще слышала его вопли, доносившиеся сверху. Долго потом преследовал меня этот душераздирающий ор. И черный квадрат распахнутой двери чердака. И омерзительный запах, которым тянуло оттуда. И сам Лешка с этих пор стал мне противным.

Примчавшись домой, я быстренько, никому ничего не сказав, забралась в постель, но уснула не тотчас. Меня просто трясло от страха. Все худшее было позади, но я не могла успокоиться.

На следующий день, поднявшись очень рано (родители еще спали), я вышла из дома и отправилась — нет, не к подруге, а к нашему общему с Алексеем другу, к Ивану, и все ему рассказала. Он даже побледнел, слушая мой "отчет". Выслушав, спросил:

— Тебе уже исполнилось 18 лет? — Я покачала головой:

— Нет, пока нет.

Он что-то пробурчал сердито себе под нос. Я не разобрала слов, но поняла: Лешку ругает. А потом задал еще один вопрос:

— А ты кому-нибудь про это говорила?

— Нет, никому, ничего, — успокоила я его, понимая, что он испугался за своего непутевого друга.

— И не говори, — посоветовал мне Ванюша. — И когда он будет пьяный вваливаться к тебе, будь осторожной. Из дома с ним, с таким, ни шагу. — Я пообещала впредь действовать согласно этому наставлению.

Мое отношение к Лешке после этой некрасивой истории резко изменилось. Он стал казаться мне отвратительным даже тогда, когда был трезв. Я старалась это скрыть от него. Не выгоняла, не отталкивала. Притворялась, что не обижаюсь вовсе на него и все у нас с ним по-прежнему. Опасалась, что ли, чего-то? Или была во власти все той же своей глупой установки: любить одного до гробовой доски, каким бы он ни был? Но во мне окрепло желание уехать. Уехать подальше от такого кавалера, от греха подальше. Я не хотела, чтобы моя жизнь "в личном" так быстро изменилась. Не то, что я боялась быть обманутой, брошенной Алексеем. Это мне даже в голову не приходило. Я не хотела рано выйти замуж. Я мечтала поступить в институт, "дальше" учителя. Но не в нашем городе, а в каком-нибудь другом, где не будет Алешки. К сказанному о нем надо добавить: то, что случилось с ним, когда он попытался причинить мне зло, стало для него хорошим уроком. В дальнейшем попыток, подобных той, он уже не делал. Понял, наверное, что насилие палка о двух концах. В схватке сильного и слабого не всегда верх берет сильный. Бывает и наоборот. Победить может слабый, если на его стороне справедливость. Сам Бог в критический момент может невинного защитить, а виноватого покарать. Алексей, протрезвившись, по всей вероятности, был рад, что все обошлось без осложнений. Ведь в противном случае так просто можно было загреметь в тюрьму. Если бы он добился, чего хотел, в той обстановке, я бы ему никогда этого не простила.

– * * *

Однажды заглянула я в школу. Мне кого-то надо было увидеть, Лешку или Ивана. Я остановилась в вестибюле, перед помещенным под стекло расписанием. Вдруг подходит ко мне Павел Николаевич, у которого учились теперь оба моих друга, Алексей и Иван, в 10 классе.

Надо сказать, Коротаев проявил заботу обо мне, когда я, проучившись в юридическом три месяца, бросила его, а вернувшись в родной город, не могла устроиться ни в одно из учебных заведений, так как в деканате не вернули мне документы, уверяя, что я одумаюсь и снова начну посещать лекции в их институте. По рекомендации моего бывшего учителя, меня приняли на заочное отделение пединститута без документов. И я начала сдавать экзамены экстерном по дисциплинам, которые преподавались на факультете русского языка и литературы. Как вольный слушатель я посещала лекции тех специалистов, которые мне нравились. И самостоятельно изучала какой-то предмет, если ведущий его лектор чем-то не устраивал меня. Подготовившись к экзамену, я встречалась с преподавателем один на один, брала билет и отвечала, не пользуясь, конечно, никакими шпаргалками. Занималась я добросовестно и целеустремленно. Мне было в то время очень стыдно, что я, одна из лучших учениц прошлогоднего выпуска нашей школы, вдруг осталась не у дел. И я все силы свои приложила к тому, чтобы не пропал у меня этот год. Сначала я старалась "догнать" студентов, которые поступили в вуз на три месяца раньше меня. И так увлеклась науками, которые изучались на филфаке, что незаметно для себя к концу 1951-52 учебного года сдала все экзамены за первый и 2-ой курсы. Мои бывшие одноклассники, те, кто поступил в вузы осенью 51 года, в сентябре 52-го пошли учиться на второй курс, а я — на третий, причем уже не заочного отделения, а стационара. И в результате этого предприятия четырехгодичный институт я закончила за два года. Причем в приложении к диплому у меня не только троек, но и четверок нет. Одни пятерки. К концу второго года обучения я, естественно, сильно устала, поэтому государственные экзамены сдала уже не на "отлично", а на "хорошо". И диплом получила не красный, а обычный…

Не совсем обычный, конечно, но не красный.

… Учась в средней школе, я, как уже было сказано, не думала даже, что когда-нибудь стану учителем. Эта профессия в те годы была слишком не престижной, чтобы помышлять о ней. Но именно тогда, когда я изнывала от скуки, на уроках у посредственных преподавателей, во мне, должно быть, и зародилось зернышко, из которого впоследствии и выросло это стремление — преподавать, и не как-нибудь, а очень интересно, так, чтобы ученикам хотелось посещать мои уроки. Чтобы они, эти мои уроки, были чем-то вроде спектакля, в котором участвуют все! Все, кто сидит за партами. Чтобы ученики усваивали материал как бы шутя, играя. Ведь литература — такой захватывающий предмет! Чтобы ребята усваивали материал на уроках, а дома лишь повторяли, что уже знают.

Некоторые из преподавателей педагогического работали именно так. Я охотно посещала их лекции, еще будучи вольным слушателем. Желание стать учителем к концу четвертого курса окончательно окрепло.

За тем, как шли у меня дела, очень внимательно следил тот, кто помог мне устроиться в пединститут в середине учебного года — Петр Николаевич Коротаев. И, как мне кажется, гордился мной. И был сердит на педагогический коллектив смешанной школы, который не уделял мне должного внимания как ученице; загрузив общественной работой, отвлек от учебы. Это привело к тому, что я не реализовала в полной мере свои способности.

Тем, что вдруг так вырвалась вперед, было доказано, что десятилетку я могла окончить более успешно. Но самое главное было то, что я сама себе доказала: у меня есть интерес к гуманитарным дисциплинам, профессию выбрала я правильно и, работая в школе, не буду испытывать больших затруднений, не стану, как некоторые учителя, ненавидеть то дело, которым буду заниматься, и внушать своим подопечным эту ненависть…

Конечно, я была очень благодарна Петру Николаевичу за то, что он помог мне в трудную минуту. Когда он подошел ко мне в вестибюле школы, я сказала ему об этом. Выслушав похвалу в свой адрес, он улыбнулся польщенно, однако тут же нахмурился и спросил:

— Ты все еще дружишь с Крылатовым, который у меня сейчас учится в 10 классе?

— Да,? ответила я, недоумевая, почему его это вдруг заинтересовало. Но я не стала проявлять любопытство, ждала, когда он мне пояснит сказанное. И вот что он добавил:

— Передай ему, когда увидишь, чтобы он вел себя на моих уроках получше, иначе в этом году школу не закончит. — Заявив это, Коротаев круто повернулся и отошел от меня.

Сбитая с толку, несколько минут я постояла на месте; опомнившись, побежала вверх по лестнице. Дождавшись перемены, вызвала Лешку из класса и, отведя в сторону, пересказала ему то, что услышала от Коротаева.