Чтение онлайн

— Нет, ты в самом-то деле, милочка… ты в своем уме?

— Я сама чуть в обморок не упала.

— Да неужели ты поверила, что это все серьезно?!

— Я не знаю, она сказала…

— «Она сказала, она сказала»… — стала наливаться раздражением Эльвира Аркадьевна. — Да кто — она?! Где она?!

— Она, Тамара Васильевна. Она в магазин ушла…

— Нет, ей-богу, спятить от тебя можно… — Эльвира Аркадьевна смотрела на Татьяну как на восьмое чудо света. — К тебе завтра придут, скажут, ты родилась, милочка, от верблюда, ты и поверишь?

— Не поверю. — Татьяна даже обиделась. Отвернулась слегка.

— Почему же ты поверила этой нелепице? Как это у Анатолия может быть сын от какой-то Тамары Васильевны?

— Вы сами сказали, он бывал в Благовещенске.

— Ну и что?

— А Тамара Васильевна из Благовещенска. Они там встретились, Тамара Васильевна влюбилась в него. Она сказала: хотела аборт сделать, но Анатолий денег не дал, пожалел.

— Господи, какая чепуха! При чем здесь деньги?!

— Она говорит, ей нужно было пятьдесят рублей. Анатолий не дал. Не принцесса, говорит, и за пятерку сделаешь, как все.

— Господи, какая пошлость! Неужели можно поверить во всю эту галиматью?!

— Я не знаю. Она так сказала, Тамара Васильевна… — Татьяна продолжала разговаривать с Эльвирой Аркадьевной как во сне: у нее было ощущение, будто что-то сдвинулось в мире, покосилось, готово рухнуть, и спастись от катастрофы невозможно.

— «Тамара Васильевна, Тамара Васильевна»… — передразнила Эльвира Аркадьевна. — Какая она тебе Тамара Васильевна! Это просто шлюха какая-то, интриганка, вымогательница, а ты тут заладила… Вот пусть она только придет из магазина! Я ей покажу — «сын»! Она у меня живо поймет, где она и с кем имеет дело! Да я ее в милицию, под суд отдам! Придумать такое — явиться к нам в дом. Шантажистка! Пусть только вернется, пусть только придет… я ей! да я ей!..

Но ни через час, ни через два, ни даже к вечеру Тамара Васильевна не вернулась, а вернулся с работы сначала Анатолий, а к ночи (уставший, «как сто чертей», по его собственным словам) — глава семьи, Ефим Ефимович Мельников. Анатолий лепетал что-то невразумительное. Пожалуй, в первые минуты он и в самом деле ничего не понимал; потом — по глазам его — стало видно, что он кое-что вспомнил про Благовещенск, — он действительно мучительно вспоминал все, что было связано с этим городом, но кто такая Тамара Васильевна — не знал. Женщины, которые случались в его жизни в разных городах, теряли со временем свои реальные очертания, — конечно, было что-то похожее в Благовещенске, но, кажется, звали ее не Тамара Васильевна, никаких Тамар там не было — это он вспоминал про себя, — подвернулась одна безмозглая, сама к нему липла, теперь это лучше вспоминается, проходу не давала, они тогда на пару с Андрюхой Соколовым жили (мрачный парень, который, когда напивался, становился неузнаваемо веселым и деятельным — почти безумным, если не совсем безумным: предлагал, например, на пари выброситься из окна седьмого этажа, при этом заверял, что ничего с ним не случится, — ну, так кто будет спорить?!). Да, точно, жили они тогда вместе с Андрюхой Соколовым, и приходила эта, как ее… черт знает, то ли Верка, то ли Люська, но не Тамара, нет, точно, это он помнит, приходила, сядет на стул, смотрит, смотрит на Анатолия, Андрюха не выдерживал, уходил, Анатолий спрашивал: «Ну, чего уставилась, как баран на новые ворота?» — «А ты будто не знаешь? — говорила та. — Нравишься, вот и смотрю…» — «Бесплатные поглядки знаешь только где бывают?» — «А тебе еще и платить надо?» — «Смотри, сама лезешь, я потом не виноват…» — «Боишься?» — «Не боюсь — предупреждаю…» И точно, через несколько недель канитель началась, говорит: рожать или аборт делать? Да хоть то и другое вместе, ответил он, я-то здесь при чем? От тебя, говорит, забеременела. А я откуда знаю, усмехался он. Я знаю, говорила она… Вот черт, как же ее звали? Но только не Тамара. Кажется, Верка. Верка-верхоглядка. Точно! Она монтажница была, верхолазка, так ее и прозвали, как припечатали: «Верка-верхоглядка». Откуда ж тогда это имя-то взялось — Тамара? Врет, что ли? А зачем? Какой смысл? Видно, есть он, тайный смысл… Может, в самом деле решила: подбросить — и дать деру… Что-то такое тоже вспоминается: просила полсотню. Говорит: я аборты не делала, мне еще жить и жить, а чтоб по блату и без боли — пятьдесят рублей нужно. Было такое? Кое-что похожее было… Но он дурак, что ли, полсотни на ветер бросать? Не принцесса, и за пятерку сделает, как все делают. А то что же получается: как удовольствие получать — так вдвоем, а как расплачиваться — ему одному? Помнил ее угрозу (вспомнил и сейчас ее прищуренные, озленные глаза): полсотни жалеешь — смотри, как бы о большем не пожалел! И все. И укатилась та жизнь в прошлое, куда-то в тартарары, и не вспоминал он ее, как не вспоминал многое, что вспоминать не хотелось; у него был свой взгляд на жизнь: кто не хочет — тот не может, а кто может — тот хочет; он никогда не насиловал, он человек свободный и ты человек свободный, не хочешь — как хочешь, и наши дорожки разошлись. О чему тут говорить?..

…Андрей уже дважды просыпался, дважды, как будто его резали, кричал тонким истошным криком — требовал есть; наученная Тамарой Васильевной, Татьяна распеленывала его, подмывала, укутывала во все чистое и сухое, Эльвира Аркадьевна разогревала тем временем молоко, сварили даже жидкую манную кашу, но кашу Андрей не признал, пыхтел и отфыркивался от нее, как котенок (один раз, встретившись глазами, Эльвира Аркадьевна и Татьяна даже невольно улыбнулись друг другу), в общем — признавал Андрей только молоко, а когда наедался, становился важным и вялым, как старенький генерал на затянувшемся банкете: закрывал глаза и начинал мирно-тихо посапывать, и ничто в мире его больше не интересовало, даже не тревожило и то, что нет рядом родной матери. Разговоры о ней все продолжались, Анатолий наконец не выдержал, разозлился, наорал на них — на мать он кричал, кажется, впервые в жизни, кричал, что они две дуры — старая и молодая, какая-то шизофреничка притащила им ребенка, подбросила, как щенка, а они трясутся над ним, с ложечки кормят, с сосочки поят, тьфу!.. А что делать? Он же есть хочет? — оправдывалась Эльвира Аркадьевна. Ну и черт с вами! — Анатолий хлопнул дверью и заперся в кабинете отца.

Заперся — но ненадолго. Потому что вернулся как раз с работы Ефим Ефимович, в руках он держал, вместе с газетами и журналами, конверт, на котором не было написано никакого адреса, а только выведено крупными буквами: МЕЛЬНИКОВЫМ.

— Фу, устал, как сто чертей, — отпыхивался Ефим Ефимович, раздеваясь в прихожей.

— Что так поздно сегодня? — Эльвира Аркадьевна старалась скрыть свою растерянность и поэтому спросила то, о чем обычно никогда не спрашивала.

— Говорю же — совещание затянулось. Устал, как сто чертей. На-ка, держи. — И протянул жене конверт.

— От кого это?

— А черт его знает. Распечатай — узнаешь.

Поначалу Эльвира Аркадьевна читала письмо громко и внятно, но чем дальше, тем голос ее и слова становились неразборчивей.

— Ты чего там, молишься, что ли? — грубовато спросил Ефим Ефимович.

Эльвира Аркадьевна вздрогнула, протянула мужу листок.

— «АНАТОЛИЙ! — начал он читать, посмотрел вопросительно на жену: это, мол, Тольке, не нам! Читай, читай! — попросила его взглядом Эльвира Аркадьевна. — АНАТОЛИЙ! — повторил Ефим Ефимович. — ПРИВЕЗЛА ТЕБЕ ПОДАРОК, КАК ОБЕЩАЛА. ЗОВУТ АНДРЮХОЙ. МНЕ ОН НЕ НУЖЕН. АВОСЬ ТЕБЕ ПРИГОДИТСЯ, КТО Я ТАКАЯ, ТЫ ЗНАЕШЬ. ИСКАТЬ МЕНЯ БЕСПОЛЕЗНО — ГДЕ ЖИЛА, УЖЕ НЕ ЖИВУ, ОТОВСЮДУ ВЫПИСАЛАСЬ, НЕ ДРЕЙФЬ! ОТ СЫНА ОТКАЗЫВАЮСЬ».

— Что за галиматья?! — Ефим Ефимович взглянул на Эльвиру Аркадьевну как бы с презрением, оттопырив полную нижнюю губу.

— Внук у тебя появился, вот что за галиматья! — торжественно-язвительно ответила Эльвира Аркадьевна. — Прямо в дом принесли, родненького!

— Где он?! Где этот мерзавец?! — как бы разом все осознав, налился яростью Ефим Ефимович.

— Кто — он? Ребенок или Анатолий? — Странное дело, Эльвира Аркадьевна еще находила в себе силы усмехаться. — Ребенок в комнате, а Анатолий — у тебя в кабинете.

— Какой еще, к черту, ребенок… — И вдруг закричал: — Тапочки мои где?! Черт, где мои тапочки, никогда их нет на месте!

— Под носом у себя не видишь?! — снова торжественно-язвительно обронила Эльвира Аркадьевна. — Сколько тебе говорила: займись воспитанием сына, ему нужна мужская рука, все отмахивался… Теперь дожили — внуков на дом приносят!

— Я что, с баб его должен стаскивать?!

— Не кричи!

Бормоча проклятия, Ефим Ефимович направился в кабинет. Дернул дверь так, что чуть портьеры не слетели вместе с гардинами.

— Заперся, кобель! — В лицо Анатолия полетело письмо. — Ну-ка, поделись с отцом, откуда эти цветы! — Голос Ефима Ефимовича привычно-начальственно грохотал. — Я тебя спрашиваю! Ну?!

Анатолий как ни в чем не бывало поднял письмо с пола, медленно и спокойно прочитал его.

— Обычный мелкий шантаж, — ответил презрительно. — Чего тут непонятного?

— А ребенок?!

— А он что — мой?

— А чей же?!

— Я откуда знаю…

…Скандал в доме продолжался до глубокой ночи.

Но никто из них — ни раньше, ни позже — не смог понять, того, что произошло с Татьяной. Пока они кричали, ругались и спорили (и в тот день, и во многие другие дни), она, жалея ребенка, не столько поняла, сколько душой почувствовала, пронзенно и явственно открыла для себя: вот как, оказывается, получаются в жизни дети-сироты… Есть у Андрея мать, есть отец, но никто не хочет признать его за своего, за родного, и кто знает, не так ли когда-то сложилась судьба у самой Татьяны, не так ли точно отказались от нее отец и мать?.. Кто такие ее родители, она никогда не знала и даже до поры до времени не задумывалась над этим, жизнь в детдоме казалась чем-то само собой разумеющимся делом, но чем старше становилась Татьяна, тем больше накапливалось в сердце горечи и какой-то незатухающей обиды: как же так, почему она одна, почему у всех есть отцы и матери, а у нее — ну никого, совершенно никого?! И недаром позже, как бы тяжела и вздорна ни была «мама Нюра», Татьяна так сильно привязалась к ней: пусть не родная, не настоящая, но все-таки — «мама», человек, о котором хочется заботиться, хочется сделать для нее что-то хорошее, пожалеть и приголубить, потому что одно то, что она — «мама», как бы прощало ей все, снимало с нее вину за не совсем безгрешно прожитые годы… И неужели она, Татьяна, сполна знающая, что такое жизнь без родителей, знающая, что такое д у ш а с и р о т ы — уязвленная, ущемленная и оттого вдвойне гордая, самолюбивая, в любом случае всегда страдающая, вечно и тихо кровоточащая, как бы счастливо ни складывалась в дальнейшем судьба, — неужели Татьяна будет просто свидетелем, как вот этого человека — Андрюшку — сдадут в детдом или в детприемник (о чем твердят в растерянности и смятении родители Анатолия)?! Неужели Татьяна позволит, чтобы на ее глазах произошло то, от чего сама она страдает всю жизнь, — что Андрей останется без матери и без отца?! Ведь Анатолий — она знает это — отец Андрея, тут и сомневаться не приходится, но если он отец, родной человек по крови, почему он так рьяно отказывается от сына? Не хочет, чтобы кто-то знал о его грехах? Боится, что это может как-то повлиять на его отношения с Татьяной? Чего он так сильно боится? Чего так сильно боятся его родители? Осуждения? Или боятся, что не смогут прокормить и поставить на ноги этого маленького и беспомощного пока человека? Почему люди, в угоду каким-то представлениям, выдуманной и даже лживой морали, в угоду мнениям окружающих, вообще в угоду бог знает чему, жертвуют единственным, что есть по-настоящему хорошее в людях, — ж е р т в у ю т ч е л о в е ч е с к и м, ч е л о в е ч н о с т ь ю?! Неужели и я, думала Татьяна, стану соучастницей преступления? Неужели это в самом деле такая огромная проблема: забрать ребенка к себе и воспитать его? Ведь не чужой ребенок — сын ее мужа!