Чтение онлайн

— Ну, тут вы сами доберетесь. Не бойтесь ничего. Гера нарочно устроила этот спектакль, чтобы проучить Зевса. Вы нам здорово помогли разобраться кое в чем. За что и попадете, кажется, в земной рай, а не в олимпийский ад!.. — Ирида весело рассмеялась, засверкала всеми цветами радуги и исчезла.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проснувшись, Алеша пробыл некоторое время словно в столбняке, затем быстро поднялся и начал расхаживать вокруг потухшего костра. Он не мог бы объяснить своего состояния; больше всего в нем было какой-то тревоги. Вчера он успокоился, как будто все уже обдумал и решил… но теперь этот сон! Выходит, что он просто успокаивал себя, а на самом деле, в подсознании своем, только и думал о Наде! Алеша вдруг остановился: только теперь он заметил, что, расхаживая вокруг костра, он каждый раз переступает через Геру с Шуркой; те спали в обнимку под одной фуфайкой — так уж, видно, легли, смаявшись от разговоров. Алеша оглянулся — было почти светло, никакой красоты, какая была во всем вчера вечером, ночью, теперь не было и в помине. Как-то серо, голо, под ногами холодная роса… Стог сена сырой и теперь как будто не пахнет ничем. Как все резко изменилось; что значит ночь, темнота, костер, разговоры!.. Среди всех этих мыслей Алеша почувствовал, что в нем как будто бродит какая-то сила, что-то такое, что гонит его отсюда куда-то… Это было ощущение, что вот он здесь, а должен быть там-то… но где? Он достал ручку, написал на обрывке газеты: «Ушел домой», положил записку под камень, чтоб было видно. И быстро пошел, с тропинки свернул на лесную дорогу, дорога вела в гору… Как только он вышел на вершину, потерянная красота вновь открылась ему. Вдали, в низине, поднималось солнце, лес окрасился светлой, чистой зеленой краской. Заблестел пруд, заискрилась река. Воздух задрожал — над дальними огородами и пашнями словно парило… Алеша пошел дальше, в спину ему тепло грели лучи; он шел быстро, как будто спешил, но куда спешил?.. Он так спешил, что наконец устал, запыхался, почувствовав жажду… Тут как раз дом лесника, Алеша вспрыгнул на крыльцо, открыл дверь и вошел внутрь.

— Это ты? — спросил кто-то, думая, верно, на своего.

— Попить бы. — Алеша шагнул дальше, на кухню, откуда его спросили. На кухне стояла Надя.

«Вот этого-то, — подумал он, — мне еще и не хватало — сойти с ума».

Потом было, что он стоял, она подошла, спросила его, еще раз спросила, он стоял, смотрел, но ничего не слышал и не понимал. Она что-то делала, спрашивала, даже, кажется, смеялась над ним, а он все равно ничего не понимал. Даже не понимал, пьет он воду или просто видит ее.

«Я думал, — думал он, — что сон-то кончился, что я там, на речке, проснулся. А это я просто во сне проснулся и снова живу в том сне. Почему это он так долго не кончается? Надоело, проснуться бы…» Он даже постонал немного, как будто это он во сне ворочается, тяжко ему, проснуться хочется. А все равно не просыпалось как-то…

Вскоре он начал уже слышать, понимал, о чем спрашивает его Надя и что она говорит, но сам не отвечал, только смотрел и слушал. Она взяла его за руку, подвела к табуретке и посадила к окну. Но и у окна он не пришел в себя, только слушал и смотрел.

— Как ты узнал, что я здесь? Шурка, что ли, сказал?

«Шурка сказал? Но что он сказал? Разве он знает тебя? Откуда? И — ты ли это?»

— Разве ты не узнал меня в поезде? Ведь я рассказывала тебе, ты спас меня когда-то, маленькую, я тонула, а ты спас. Разве ты не узнал меня?..

«Не помню. Разве ты рассказывала? Да-да, что-то такое ты говорила, но что? Это, помню я, было что-то знакомое мне, как будто свое, давнее, испытанное… Так это было, что я спас тебя? Неужели спас? А ведь правда, я когда-то кого-то спас, двух девочек…»

— Откуда бы я тогда знала твое имя?

«Правда, откуда она узнала?.. А, ну да, она же давно меня знает, я не знал, что она знает… А все равно это чушь какая-то… Она же, кажется, по руке узнала, что меня Алеша зовут… Или нет, как-то иначе… Как? Просто сказала. Она просто сказала — Алеша. Или нет, все-таки что-то странное было… Она вон Ларису знает, Зину, все о них знает… Откуда?»

— Я подумала, что если мы встретимся в третий раз… В поезде — это было во второй раз… Это было всего во второй раз, я и убежала… Я просто вышла на Шарташе, села на теплушку и приехала домой… Я сбежала от тебя… Мне нужен был третий раз. Еще один раз… Я, может, суеверная, верней, чепуха все это…

«Так, значит, она уехала на теплушке! Да ведь правда, к нам на теплушке можно. С Шарташа-то. А сюда, в лесничество, это даже удобней… Но вот снится мне все-таки все это или это правда, что я слышу ее и вижу? А я-то где ее искал, — в Свердловске! Знала бы она!..»

— Ты такой наивный, такой смешной… Я тогда просто на всех трех бумажках написала одно имя — Лариса, так что в любом случае была бы названа она, независимо от вопросов. А вопросы можно задавать любые… Точно ты говорил, что я шарлатанила, да не понял, как… Слышишь?

«Слышу, — думал он, но опять ничего не отвечал. — Все я слышу… Знала бы ты, какой сон я видел… Да и не уверен я особенно, хотя, кажется, еще и не сошел с ума, что и это не сон; может, и не тот, ночной, так другой какой-нибудь… Выходит, значит, так… давай по порядку… значит, так, она… нет… значит, так… она знает давно меня, и это второй раз был, а третий-то теперь, выходит?.. И откуда только Ларису знает, Зину… Ну да, да, она же объяснила, обманула, провела… Лиса! А я что, так тогда ничего и не понял? Интересно! Ничего не понял, вот что интересно. Спас ее… Это я тогда хорошо придумал, что спас. Может, сон это все-таки?..»

Ну, а потом Надя видит, что он молчит, и решила разыграть над ним новую шутку, как будто даже прочитанную где-то, и повела тонкий, запутанный разговор. Алеша наконец даже кивать начал — мол, он отлично понимает, как же, как же…

— Придет отец, ты на его болтовню не обращай внимания, — говорила Надя. — Он человек со странностями, заговаривается немного… Горе-то у него большое. Сразу двух сыновей потерял. Года три назад, наверно, пошли они на охоту, ушли, да и с концом. Оба рослые были, сильные, за плечами у каждого по двустволке, тепло одетые, в новых ватниках, в больших охотничьих сапогах. Оба красивые, братья мои, старшие братья-близнецы, бороды у них такие пышные были, вот как, может, у Зевса, каким я его представляю… Ну, а отец все никак поверить не может, что пропали они… Каждое утро их ждет вот уже три года… Ходит-ходит по избе, ворчит, что вот ушли, давно бы пора вернуться, так нет, опять где-то шастают, с детства ни отца, ни мать не слушались… Ходит так, ходит, а сам в окно поглядывает. Изведет себя ожиданием, подойдет к окну, и ему уж начинает мерещиться, что видит он их, возвращаются они с охоты, идут во-о-он из того лесочка, — Надя показала рукой в окно. — «А, ну вот и они, наконец, — начинает радоваться. — Идут, черти окаянные… Хоть бы их там, действительно, медведь, что ли, задрал, чтоб знали, когда возвращаться. Идут, идут, слава богу…» Говорит он это так, а сам верит, что в самом деле идут, с охоты возвращаются сыновья… Бывает, еле успокоишь его, целый день мучается и все ждет, ждет… Не знаю даже, как он тут один в лесу останется, когда уеду в Москву учиться. Изведет себя совсем…

Отец, вернувшись с обхода, действительно начал с вопроса: «Не вернулись еще?» Надя как-то неопределенно пожала плечами, сказала, что это вот Алеша, ее гость; отец подошел, крепко пожал руку, но ничего не сказал, ничего не спросил. Странного в нем Алеша ничего не заметил, нормальный рослый мужик, светлые, ясные глаза, густая, с проседью, темная борода… Но потом в самом деле было слышно, как он ворчит в другой комнате, что черт бы побрал этих сынков, сущие бездельники, давно пора вернуться и делом заниматься… Со временем ворчание становилось тревожней, изредка отец заходил на кухню, где сидели Алеша с Надей, и, заглядывая в окно, говорил: «Нет, не идут… Нету пока, окаянных…» Надя все показывала Алеше руками: мол, не удивляйся, я тебе рассказывала, ничего странного нет… Отец уходил в другую комнату и там ворчал сильнее прежнего; слышно было, как он там чем-то занимался: что-то брякало, стучало, трещало, но, правда, недолго — отец снова приходил и смотрел в окно в сторону лесочка… Но никого, конечно, там не было. «Шастают где-то, окаянные… В детстве, бывало, тоже не загонишь их домой… Ни мать, царство ей небесное, ни отца не слушались… Черти, истинно черти окаянные…» Но вот один раз, выглянув в окно, он вдруг удовлетворенно хмыкнул: «Ну вот и они… возвращаются наконец. Хоть бы их там, действительно, медведь, что ли, задрал, чтоб знали, когда домой возвращаться. Работать тоже надо знать время…» Надя сказала Алеше глазами: «Началось… Не обращай внимания…» Алеша с каким-то странным страхом и жалостью смотрел на ее отца. Но когда отец во второй раз, посмотрев в окно, наивно-радостно сказал: «Идут, идут, черти…», Алеша тоже выглянул в окно — так просто, машинально — и увидел… и глазам своим не поверил! Из лесочка, на который указывала ему Надя, действительно шли два бородатых парня в высоких охотничьих сапогах, в темных ватниках, с ружьями за плечами… Алеша протер глаза и снова посмотрел в направлении леса: точно, идут!

— Надя, — прошептал он, — ты ничего не видишь? — и показал рукой за окно.

Надя посмотрела через его плечо.

— А ты что, видишь что-нибудь? Ничего не вижу…

— Нет, нет, — тихо сказал он, — ничего не вижу, — хотя явственно видел, как из леса к дому шли два парня. Он боялся ей сказать, что видит этих парней, потому что она подумает еще, что и он спятил, видит людей, которые три года назад пропали в лесу… Но и не видеть их он тоже не мог: они точно шли, они были, двигались, было видно, что они даже разговаривали.

— Идут, идут, окаянные… — все повторял отец, выглядывая в окно.

А Надя показывала Алеше: не обращай внимания, они каждое утро у него идут вот уже три года… Что сделаешь, раз такое горе?

«Да что же это?! — с ужасом подумал Алеша. — Что это? Может, у меня с воображением чего-нибудь случилось? Может, трекнулся я? Вчера вот сон, Зевсы, боги, чертоги, черт знает что такое… Сегодня братья из лесу идут, когда идти они совсем не могут, потому что их нет, нет…»

Он снова посмотрел в окно и там, за окном, отчетливо и реально видел двух парней, которые уже не так далеко были от дома, они шли, они разговаривали, они были…