Чтение онлайн

Коротко обняв, развернулся, быстро сел в машину и уехал. Максим остался стоять рядом с дедом. Тот молча проводил глазами военный УАЗик. Потом тяжело вздохнул, повернулся к внуку и притянул к себе его голову.

— Ну что, Максюта, пошли, что ли? Не переживай, привыкнешь.

К тому, что у него теперь нет матери, да фактически и отца, вернувшегося дослуживать в Буйнакск, Максим привыкал долго. Только к следующему лету перестал вскрикивать по ночам и просыпаться в холодном поту, будто оказываясь под удушающими завалами, откуда маму так и не смогли вытащить живой. То, что его, гуляющего в момент взрыва во дворе, неподалёку от подъезда, просто отбросило взрывной волной, не завалило обломками и не ранило, уже было чудом.

К новой школе, сельской, привыкал с трудом, до этого Максим учился только в городских. Правда, их было много и разные, но деревенская атмосфера поначалу Максима просто угнетала. Утро начиналось с гулкой тишины, а не с шума автомобильного потока. Потом в сознание прорывались новые звуки, обычно это был стук капель по крыше, почему-то той осенью часто шёл дождь.

Школа встречала запахом древесины и мокрой обуви, идти к школе приходилось по раскисшей тропе, сжимая в руке подаренный отцом сотовый телефон, чтобы у почты поймать сеть и проверить, не звонил ли отец. Не звонил.

Очень скоро Максим понял, драки в Ладве начинаются неожиданно — из-за взгляда, не того тона, а то и просто потому, что ноябрь выдался скучным. Максим привык к городским разборкам — быстрым, напоказ. Здесь же всё решалось медленно, как смола, стекающая по сосновому стволу.

Рыжую девочку звали Аня. Она переехала с родителями из Петрозаводска год назад и тоже ещё считалась новенькой, почему-то везде ходила с книжкой в руках, прикрываясь ею, будто щитом. Местные пацаны звали её «столичной штучкой» и норовили дёрнуть за шарф или случайно толкнуть в коридоре.

Всё изменилось в тот день, когда Васька-девятиклассник выхватил у неё книгу и швырнул в лужу. Максим, до этого предпочитающий никуда не лезть, вдруг поймал себя на том, что уже перегородил Ваське дорогу.

— Подними, — сказал негромко.

Васька фыркнул:

— Ты чё, рыцарь?

Дрались у старого гаража, за школой, по правилам — один на один, без подлянок. Девятикласснику Максим уступил, вернулся домой с разбитой губой и подбитым глазом. Но там, за школой, когда Максим, сплёвывая кровь, поднялся с земли, Васька вдруг буркнул:

— Ладно, замнём тему.

И Максим понял, что здесь дружбу не заводят, её добывают, как дрова зимой из-под снега. Кровью и терпением.

На следующий день в школьном коридоре Аня остановилась перед ним. Её пальцы коснулись его скулы, легонько, будто пробуя прочность первого льда на луже. Прохладные, чуть шершавые пальцы. Максим замер: в городе девчонки пахли духами и жвачкой, Аня пахла снегом и печным дымом.

— Дурак, тебе же больно.

Он хотел брякнуть что-то про «не страшно», но язык вдруг прилип к нёбу. Аня достала из кармана леденец и сунула Максиму в ладонь.

— На, герой.

Потом развернулась и пошла прочь.

Васька оказался тем, кого в Ладве называли «правильной кочергой» — гнётся, но не ломается. После той драки он притащил Максиму банку мороженой клюквы «для крови» и бутылку самогона «для дури». Так началась дружба, которую в городе никто не понял бы.

Они ловили окуней на озере, прятались от комаров в старом брошенном вагоне, где Васька рассказывал про деда-фронтовика и клялся, что пойдёт в десант.

— Ты же книжный, — хрипел он, закуривая «Беломор», — а мне ржавые турники да берцы по колено.

В две тысячи первом, проболтавшись после школы два года без дела, Васька действительно ушёл в армию.

Последнюю зиму перед Чечнёй они провели на том же гараже — пили дешёвый портвейн, и Васька, уже в тельняшке, смеялся:

— Анька молодец, в Питер намылилась, а мы, дураки, так здесь и замёрзнем.

Письмо от него пришло в феврале две тысячи третьего — карандашные каракули на листочке в клетку: «Макс, тут горы, как наши сопки, только стреляют. Если чё, скажи Аньке…».

Дальше было зачёркнуто.

На поминки в Ладву приехали двое сослуживцев, черноволосые, с выцветшими татуировками. Максим молча сидел за столом, смотрел, как те пьют.

Летом умер дед. Отец, комиссовавшийся к тому времени по ранению, забрал Максима к себе в Подмосковье, и последний школьный год он доучивался там. Ни с кем сойтись уже не успел, да и желания особого не было.

Узнав, что сын собирается поступать на журфак, отец долго смотрел в окно и курил, выпуская дым в форточку. Широкие плечи отца, привыкшие к тяжести бронежилета, теперь казались сгорбленными под невидимой ношей.

— Журналист…, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало как приговор.

Ни разу за все годы учёбы они не возвращались к этому разговору. Отучившись, Максим остался в Москве.

Когда в две тысячи четырнадцатом начался новый вооружённый конфликт, отец, не раздумывая, ринулся туда. Только быстро вернулся. Не сам. Годы уже не те, да и ранение сказалось.

На следующий день после похорон Максим позвонил своему знакомому, который был связан с одним из каналов, освещающих там ситуацию.

Редактор, публикуя его первый материал, предупредил:

— Ты больше никогда не сможешь вернуть всё обратно. И не будешь просто солдатом. Ты зеркало, а зеркала бьют первыми.

Максим вскинул на него глаза.

— Понял. Я готов.

Почти каждая командировка туда сопровождалась перегонкой гуманитарных грузов. Подъехав к одному из волонтёрских центров, Максим с удовольствием принюхался — пахло старыми книгами и яблоками. Позже узнал: кто-то принёс мешок антоновки, и теперь этот кисло-сладкий аромат витал между стеллажами с собранной гуманитаркой.

Максим поставил на пол очередную коробку с одеждой, когда услышал за спиной:

— Ты положил детские вещи в секцию для взрослых.

Он обернулся. Девушка в растянутом свитере под цвет рыжей осени за окном держала в руках тетрадь с ручкой, прикрываясь ими, будто щитом.

— Ань…

Она тряхнула чёлкой, которая никак не хотела лежать ровно. Уставилась на него.

— Макс…

Потом они раскладывали вещи бок о бок. Аня двигалась быстро, будто боялась не успеть. Максим заметил, как она шепчет что-то, перекладывая детские колготочки.