Чтение онлайн

— О Пресвятая Богородица, как я страдаю! — стонала больная, окидывая хижину блуждающим взглядом. — А он все не идет... Страшно мне за него, милая!.. Что мне делать, если он не вернется нынешней ночью?.. Соседка Франческа говорила мне, что повсюду творится что-то недоброе и странное: пропали несколько гондольеров. Куда делись они? Кто этот безбожник, отнимающий наших кормильцев?

Слова эти были обращены к сидевшей тут же Беатриче, молочной сестре Сиани.

— Матушка, — отозвалась девочка. — Орселли ле Торо слишком смел и силен, чтобы какой-нибудь бродяга решился напасть на него.

— Ах, Беатриче, разве ты не знаешь, что десять трусов сильнее одного Роланда и десять карликов справятся с одним великаном? — сокрушалась старая Нунциата. — Бедный Орселли! Он не только прекрасен и добр, но и трудолюбив. Но ему одному все же не прокормить семью: я же больна, ты проводишь все свое время возле моей постели, а остальные дети еще малы и не могут заработать себе кусок хлеба.

— Матушка, мы можем продать перстень синьорины Джиованны! Она такая добрая, а отец ее считается чуть не Крезом.

— Нет, нет, — возразила Нунциата. — Не приучай себя жить милостыней. Орселли не оставит нас... Нам только остается молиться Пресвятой Деве: только к ее милосердию можем мы прибегнуть в час нужды, не краснея и не стыдясь.

При этих словах больная устремила умоляющий взгляд на украшенную цветами статую Мадонны, которая стояла в небольшой нише и освещалась теплившеюся пред нею бронзовой лампадкой.

— Пресвятая Богородица! — шептала Нунциата. — Ты покровительствуешь всем неимущим и угнетенным болезнями. Не оставь и нас... Не допусти, Мадонна, чтобы погиб мой сын!..

Старуха остановилась.

— Смотри, Беатриче, — проговорила она с испугом. — Не обманывает ли меня мое слабое зрение? Мне показалось, что Богородица взглянула на нас!

— Нет, матушка, это тебе так показалось, — возразила девочка. — Разве такое возможно?

— Конечно, глупенькая! — перебила Нунциата. — Для нее возможно все. И повторяю тебе, что я хорошо видела, как Пресвятая Дева кивнула головой... Твой брат придет сегодня... О, мы тогда уж будем беречь его!

— Не беспокойтесь! Он убережет себя и сам, — воскликнул тот, о ком с заботой говорила больная. Гондольер Орселли стремительно вошел в хижину.

Нунциата улыбнулась и бросила взгляд признательности на лик Пресвятой Девы.

Трое детей, спавшие до сих пор, чтобы забыть мучивший их голод, выскочили из угла и окружили старшего брата с признаками величайшей радости. Один кинулся к нему на шею, другой ухватил его за руку, а самый маленький вцепился в его плащ.

Орселли тихо отстранил от себя нетерпеливых детей.

— О, бедность, бедность, как страшна ты! — проговорил глухо гондольер. — И люди, и море безжалостны к нуждающимся. Что будет с вами? Невод мой почти пуст, а между тем нужда растет все больше и больше, и в народе носится слух о новых податях... Бедная Беатриче, — прибавил Орселли с грустной улыбкой. — И тебе также придется платить за право петь на улицах!

— Да, это тяжело! — согласилась со вздохом Нунциата. — Но делать нечего! Мы можем еще обратиться в тяжелую минуту к Сиани.

— Сиани?! — проговорил гондольер с грустью. — И ты рассчитываешь на его помощь?!

— Разумеется! — возразила с одушевлением мать. — Кто же может отнестись так сочувственно к чужому положению, как не благородный и честный Валериано?

— Ты говоришь правду, но знаешь ли ты о новом несчастье?

— Нет! Разве что-нибудь случилось?

— Да, — отвечал мрачно Орселли. — Сиани разорены: имущество их конфисковано, и, может быть, не сегодня, так завтра сам благородный Валериано придет сюда с просьбой дать ему кусок хлеба и приютить его на ночь.

Гондольер смолк, и в комнате на минуту воцарилась полнейшая тишина.

— Но что же могло вызвать такое несчастье? — спросила едва слышно больная.

— Неудача, которую потерпел Валериано в Константинополе, — отвечал нехотя Орселли. — Он подвергся преследованию Совета десяти. Кроме всех других несправедливых подозрений, его обвиняют в измене Венецианской республике.

— В измене?! — произнесла с ужасом Нунциата. — Но это ведь немыслимо. Разве возможно допустить, чтобы такой честный человек и такой горячий патриот, как Валериано Сиани, мог пойти на подобную низость?

— Он вел себя благородно, — сказал гондольер, — но обстоятельства сложились таким образом, что все говорит против него и...

Плач детей не дал ему закончить. Малютки были голодны; из глаз их падали крупные слезы, но они сидели на прежнем месте, не смея подойти к брату, который избегал их взглядов.

— Неужели же нужно воровать, чтобы накормить эту голодную ватагу? — проговорил Орселли голосом, похожим на шепот. — Молчите и не надоедайте мне! — прикрикнул он на детей, но тотчас же смолк и облокотился на стол, подавленный наплывом самых безотрадных мыслей.

Нунциата протянула сыну свою исхудалую руку.

— Не горюй, мой дорогой, — сказала она с нежностью. — Нищета еще не так ужасна, только бы Господь дал здоровья и сил для борьбы с нею. Но оставим это. Я сильно боялась за тебя. Весь квартал в тревоге. Не случилось ли еще новых несчастий?

— Как же! Еще десять рыбаков исчезли в Зуечче. Женщины кричат и плачут, вероятно, о том, что никому не пришло в голову похитить и их...

— Будь осторожен, Орселли! — заметила старуха, указывая на Беатриче. — Разве можно шутить так при девушках?

— О, матушка, мне вовсе не до шуток! — возразил Орселли. Но мне очень хотелось бы отвлечься... Нелегко же мне видеть, что у вас нет даже хорошей постели, не говоря уже о том, что не на что послать за доктором и купить вам лекарств... А между тем вы были всегда примерной матерью, трудившейся без отдыха, чтобы только прокормить своих бедных детей... Да будь вы богаты, тогда и болезнь-то не коснулась бы вас...

— Не ропщи, дорогой мой! Разве Бог не наградил тебя смелостью и сильными руками?

— Руки-то у меня есть! — возразил гондольер. — Но разве они принесут пользу, если для них не будет дела или придется платить новый налог? Я весь в долгах, и если наши кредиторы не побоятся Бога, то вытолкают вас отсюда всех, а меня посадят в тюрьму. Вы умрете со спокойной совестью, но все же умрете. Дети будут томиться от голода, и их, может быть, отправят в какой-нибудь приют. Беатриче же, наша нежная голубка, слишком хороша, чтобы избежать сетей богатых и знатных жителей Венеции и иссохнуть в четырех стенах, — заключил он, взглянув на сидевшую вблизи сестру.