Чтение онлайн

распорядился:

– Крепкого чая с лимоном. Ко мне никого не пускать и не

соединять. Кроме, конечно...

Она понимающе кивнула и прощебетала мягким

голоском:

– Звонил Румянцев. Спрашивал, у себя ли вы. Соединить

не просил. Очевидно, зайдет. Как с ним?

– Ну, если зайдет. . пусти.

– И еще, у телефона ждет фотограф Ларионов.

– Что ему нужно?

– Не знаю, говорит, очень важное. Он много раз заходил

и звонил, когда вы были в Крыму. Целый месяц добивается.

Надоел он, Марат Степанович.

Этот надоест. Опять что-нибудь будет просить. Дурак, но

хитер. Такие тоже нужны. Набивается в личные фотографы.

Это ко мне-то, органически ненавидящему фотообъектив!

Меня бросает в дрожь, я чувствую себя точно под дулом

пистолета при виде наведенного на меня фото- или

киноаппарата.

– Скажи, что у меня совещание. Пусть позвонит часа

через два... Впрочем...

Я взял трубку. Он просил о встрече. В это время дверь

кабинета отворилась бесшумно - вошел Гомер Румянцев с

широкой улыбкой во все лицо. У него отвратительная улыбка.

Когда он улыбается своим неприятным открытым ртом,

растягивая во все стороны жеванные губы и выпучив влажные

светло-голубые глаза, он похож на большую жабу. Ему нельзя

улыбаться, как он этого не понимает?

– Зашел перед отъездом проститься, - сказал он,

подавая мне руку, как будто и не было между нами вчерашнего

крупного разговора. Я не предложил ему сесть: он это видел,

как вообще умел видеть все насквозь, и, словно оправдывая

меня, сказал: - Я знаю, что ты занят, и не буду отрывать тебя

от верстки. Кстати, как мой "Скандинавский калейдоскоп"?

Ах вот что привело ко мне Гомера! Он уже обо всем

информирован. Что-что, а информация у нас поставлена на

космическую высоту: не успеешь принять какое-нибудь

решение, как оно уже известно заинтересованным лицам.

Впрочем, я сразу догадался о цели визита Гомера.

– Еще не читал, - ответил я на его основной вопрос.
– Да

ты присядь. Самолет у тебя когда?

– Завтра, - ответил он, отлично понимая, что я ухожу от

нужной ему темы.

– Хорошо, завидую тебе: завтра ты в Париже, - быстро

заговорил я. Но еще не родился тот человек, который бы сумел

провести Гомера Румянцева.

– Надеюсь, никакие чрезвычайные обстоятельства не

вышибут мои записки из этого номера?
– Он кивнул на верстку,

лежавшую передо мной, и присел на спинку низкого кресла.

– Чрезвычайные обстоятельства, как тебе хорошо

известно, могут вышибить не только твои записки, но и нас с

тобой.

– Будем надеяться, что этого никогда не случится, -

парировал он и победоносно скрестил руки на груди.

Я промолчал. Он встал, заторопился, вытянулся, как

солдат, спросил:

– У тебя никаких поручений не будет?

– Да, кажется, ничего такого.

Конечно, записки Румянцева нужно оставить в номере. В

конце концов можно снять статью о происках Пентагона в

Африке. В самом деле, к чему повторять одно и то же:

Пентагон, монополии? Зачем дразнить гусей?

Я проводил его в приемную. Там уже ожидал Аристарх

Ларионов, таинственно важный, и лишь переброшенный через

плечо фотоаппарат несколько снижал его импозантность, так

сказать, мельчил монументальность образа.

– Опять ты с техникой, - недовольно сказал я в ответ на

его приветствие и небрежно дотронулся до его аппарата. Он

добродушно рассмеялся.
– Терпеть не могу этой оптики. Может,

ты шпионишь за мной... Ну так что у тебя, выкладывай? За кого

хлопочешь? Впрочем, ты хлопочешь только за себя.

– А разве это плохо? - тряхнул бородой и весело

рассмеялся Аристарх. Удивительные у него глаза, я это давно

заметил - они всегда остаются холодными, недоверчивыми и

подозрительными. Даже когда он улыбается. И смех у него

неестественный, деланный. Точно такой же смех и у Чухно.
–

Вот посмотри на это солнце, взгляни на эту звезду! - И

Аристарх торжествующе, как ребенок, нашедший

оригинальную игрушку, достал из папки две фотографии и

подал мне.

Я люблю красивых женщин, это моя слабость, я ее не

скрываю и не в силах ее побороть. И тут я был сражен и

опрокинут совершенно неожиданным чудом. С фотографии на

меня смотрела женщина, я мог бы сказать, красивая,

прекрасная, восхитительная, очаровательная. Но все это были

бы не те слова, потому что они не выражали существа и в

данном случае были бы бессильны. На меня смотрела совесть

человеческая, если только она вообще существует в природе,

смотрела Женщина с большой буквы. смотрела смелыми и

честными глазами.

Это была Ирина...

Я чувствовал, как что-то лопнуло во мне, взорвалось и

хлынуло волнами, разливаясь по всему телу, подожгло сердце

и затуманило мозг. Я, наверно, слишком долго смотрел на

фотографию, погруженный в оцепенение, забыв, что передо

мной стоит Аристарх и глядит на меня сквозь очки холодным

блеском изучающе и выжидательно. По-моему, в последнее

время он стал держаться со мной нахально.

– Она меня знает? - спросил я Ларионова, стараясь

скрыть свое волнение и казаться по возможности

равнодушным.

– Нет, откуда? Она северянка. Но теперь уже в Москве.

Прелесть, сказка. Муж совсем не достоин ее. Медведь.

Полярный медведь. Или тюлень.

– Он кто?

– Капитан милиции. В общем, милиционер.
– Ларионов

осклабился. Слащавость его речи вызывала во мне затаенное

негодование.

Странно: муж Ирины капитан милиции. А как же Ясенев?