Чтение онлайн

Он закончил консерваторию, написал, по его словам, несколько «забавных вещичек» и уехал в Иерусалим. В святом городе Г-сподь послал ему жену, милую американочку, к тому же оказавшуюся из весьма зажиточной семьи. Сочетание этих обстоятельств позволило Велвлу вести поистине райский образ жизни: первую половину дня он проводил в изучении Талмуда и других интересных предметов, потом обедал, спал часа полтора и до глубокой ночи сочинял. Жена ходила на цыпочках и шикала на детей, чтоб не мешали папе. Нечего сказать, повезло человеку…

Со славой ему подфартило не меньше. Поначалу на его сочинения и смотреть не хотели, вид человека в черной шляпе и средневековом кафтане вызывал у музыкальной общественности только ксенофобию. Помог конкурс, посвященный пятидесятилетию Израиля. Устроители организовали его анонимным, в целях объективности и прочего прекраснодушия. Все участники проходили под номерами, и никто из членов жюри не знал истинного обличья претендентов. Нежданно-негаданно работа Велвла заняла первое место. В назначенный день он нацепил свой самый черный кафтан, приладил штраймл — огромную меховую шапку и, выпустив цицит чуть не до полу, явился на вручение призов. Пускать его не захотели, привратник вежливо пытался объяснить, что господин перепутал и ближайшая синагога находится через две улицы. Но Велвл не сдавался: человека, способного подняться вверх по Нерису на байдарке, не остановит даже самый исполнительный привратник.

Когда после объявления фамилии победителя он поднялся на сцену, в зале наступила мертвая тишина.

— Сегодня не Пурим, — сдавленным голосом попытался возразить ведущий, но Велвл, вытащив из-за пазухи паспорт, удостоверение личности, водительские права и диплом об окончании московской консерватории, вручил их лично председателю жюри. Враг проник на территорию генштаба и, ехидно посмеиваясь, размахивал знаменем полка. Игра в объективность сыграла с устроителями злую шутку.

Однако деваться было некуда, и Велвла отчествовали по полной программе, включая лазерный диск с его произведениями и концерт в тель-авивской опере. Неожиданно оказалось, что в странном облике композитора есть некоторый шарм, этакая эксцентричная сумасшедшинка, тем более, что при общении он оказался вполне разумным и даже симпатичным человеком. Короче говоря, Велвла признали своим, но с закидонами, и с удовольствием демонстрировали на международных форумах, концертах и прочих ритуальных сборищах — вот, мол, какие птицы водятся в наших краях.

Я слушал этот диск и должен признаться, что абсолютно не разбираюсь в современной музыке. Протяжные стоны, всхлипы и завывания мне ничего не говорят. Когда же, наконец, возникает мелодия, она тут же, словно испугавшись сама себя, прячется в шум и разноголосицу. И объясняли мне про новую гармонию, и великих ставили: морили Шенбергом и Хиндемитом — да не помогло. Мое художественное восприятие затормозилось на Бахе. Возможно, столь замысловатое мышление и привело Велвла под знамена бреславского хасидизма.

Несколько лет назад он позвонил мне посреди ночи и, сотрясаясь от волнения, изложил сенсационную новость. От беспрестанной дрожи пейсы терлись о телефонную трубку, создавая шум, похожий на морской прибой.

— Вчера реб Шмелке получил письмо от рабби Нахмана. Собственноручное! Двести лет моталось по разным почтам, а вчера пришло.

— И реб Шмелке двести лет подряд ждал это письмо? — ехидно заметил я. Но Велвл слушал только себя.

— Рабби Нахман сообщил нам удивительное заклинание — лахаш ; тот, кто повторяет его несколько раз в день, круто меняет свою судьбу. Отступают болезни, приходит достаток. Неженатые — женятся, а бездетные рожают. Просто подарок с Неба, а не письмо.

— И ты в это веришь? — не выдержал я. — Предположим, что письмо не фальшивка, хотя даже предположить такое мне очень трудно. Но предположим… Теперь объясни, как несколько фраз могут изменить судьбу человека. Только давай без метафизики, сфирот и нониуса полярной звезды в астролябии туфельки. Механизм объясни, тогда поверю.

— Про святой индусский звук Ом слышал? — ответил Велвл. — Его произнесение создает в гортани особую вибрацию, положительно влияющую на мозг. Так они верят, индусы. Произнеси сотню раз в день «ом-ом-ом» — вот и мозги укрепились, а если так каждый день, то от приятного массажа что-то с твоим серым веществом произойти может. Кстати, наше «омейн», не из того ли источника? И сто благословений в день с сотней «омейнов» ничего не напоминает?

Пока я соображал, чем возразить, Велвл, расценив паузу как свидетельство о поражении противника, предложил:

— Хочешь послушать?

— Что послушать?

— Как что? Лахаш!

— Давай лахаш, почему не послушать.

Трубка на несколько секунд замолкла, а потом из нее понесся торжественный баритон Велвла.

— На, нах, нахма, нахман ми уман! Каково?!

— Да никого, — вежливо отозвался я. — Бред сивой кобылы, по-моему. Профанация иудаизма. Вы, ребята, уверенно вступаете на путь идолопоклонства.

— Иди спать, миснагидская рожа, — рассердился Велвл. — Ему из сердца достаешь, а он…

— Спасибо, что пока только из сердца, — ответил я. — А насчет спанья, так это ведь ты меня разбудил, мог бы и извиниться.

— Не хочешь спать — иди в баню, — отрезал Велвл и положил трубку.

Прямо скажу, к особым вибрациям и прочим мистическим достижениям мятущегося человечества я отношусь весьма настороженно, если не сказать агрессивно. Не нравится мне все это, есть тут некий привкус шарлатанства и очковтирательства. Хотя, допускаю, что люди с особо чутким слухом улавливают всякого рода тонкие вещи, недоступные простому уху. Вот, например, тот же Велвл. Благодаря его композиторским ушам мне удалось отыскать пятую дверь в синагогу.

Иврит я освоил довольно быстро и вдруг оказался главным специалистом по иудаизму на весь Вильнюс. Как выяснилось, старики в синагоге молились, почти не понимая смысла слов. Читать их научили в хедере, обычаи они помнили с мальчишеских лет, но пришедшие вслед за этим советская власть и война прервали едва начавшееся образование. В синагогу старики ходили как в клуб, собирались за час до молитвы, долго и горячо обсуждали на идиш последние и не последние новости, потом молились пятнадцать минут и снова шумели не меньше часа. Первым авторитетом был реб Берл, габай синагоги. Он помнил больше других и мог даже, хоть и с трудом, перевести смысл молитв. Но разобраться в чуть более глубоких вещах он уже не мог. Сотни, тысячи книг пылились на полках синагоги без всякой пользы. Пробившись через первый строй языка, я начал после молитвы засиживаться в кабинете габая и потихоньку пробиваться дальше.

Проблема состояла в том, что в конце каждой посиделки надо было звать Яцека, сторожа синагоги, жившего в соседнем дворе. Яцек шел, но ругался:

— Зачем здание без присмотра оставляешь? Набегут хулиганы, кинут спичку, кто тушить будет? Ты что ли?

К моему удивлению, реб Берл выдал мне ключ без второго слова.

— Такой святой мальчик, — умиленно пробормотал он, протягивая солидное произведение из ржавого железа. — Учиться хочет, а не по гулянкам бегать. Святой, святой мальчик…

Эпитет мне очень польстил, чего нельзя было сказать о самом определении. Я уже считал себя достаточно взрослым мужчиной, кое-что понимающим в жизни. Но, наверное, с высоты возраста и опыта реб Берла это выглядело несколько иначе.

Чтобы оправдать мнения габая, я стал засиживаться еще дольше. На улице стояла сырая виленская зима. Снег то валил, как подорванный, то стремительно таял. Но в кабинете было всегда тепло, Яцек перед молитвой как следует растапливал огромную кафельную печку. Когда стариковский стрекот за стенкой стихал и в последний раз тяжело ухала входная дверь, в синагоге наступала абсолютная тишина. Только иногда чуть подрагивали стекла из-за проезжавшего по улице троллейбуса и потрескивали, остывая, плитки печи. Старинные часы на стене гулко отбивали каждые четверть часа, но время текло незаметно. Иногда мне казалось, что внутри, за старыми стенами синагоги, течет совсем другое время, не совпадающее с потоком советской жизни.