Чтение онлайн

— А вы мне не верили! — с укоризной сказал Додсон. — Видите, вот она, невеста, а теперь жена. Ее и разыскивал.

— Это я то не верил, — усмехнулся бывший капитан. — Да ты, парень, не только семейным счастьем своим, жизнью мне обязан!

— Как это, жизнью?

— Да очень просто. Приказ о твоем аресте уже был готов, осталось только подписать. А тут пришел запрос от твоей девушки. Она тебя разыскивала, как ты ее. Я мог запрос выкинуть, арест произвести, и заработать на тебе благодарность, а то и звездочку. Да пожалел. Вот, подумал, война вокруг, смерть, разрушение, шпионы немецкие, а у людей любовь. И, похоже, настоящая, если один раз встретившись, так долго ждут. Ну, приказ порвал, а запрос подшил в дело и закрыл его потихоньку.

— Почему же вы промолчали, что Полина жива! — воскликнул Макс. — Я ее потом насилу отыскал.

— Лучше спасибо скажи, что жив остался, — усмехнулся бывший капитан, поднимаясь со скамейки. — Ты на моей памяти один такой. Ускользнувший. А вообще, на благодарность людскую рассчитывать гиблое дело. Добра никто не помнит, ни один человек. Только претензии, только жалобы. Эх, да что там….

Он махнул рукой и, слегка шаркая подошвами, пошел по набережной, сутулой походкой неудачника.

— С кем ты разговаривал? — спросила Полина, выйдя из кафе. — Какой неприятный тип.

— Да так, — рассеяно пробормотал Додсон, доставая очередную папиросу. — Знакомого встретил. Думал, он давно в генералах ходит или в полковниках. А его в отставку. Я его негодяем считал, а он оказался порядочным человеком. Н-да. Малое чудо войны. 

— Когда муравей видит, как человек поднимает огромную гору и одним движением руки забрасывает ее на край света, ему кажется, будто он присутствует при событии невероятной важности. А что происходит на самом деле?

Реб Гедалия пожевал губами и зябко поежился. Кровь уже не согревала старческое тело. Он потер руки и машинально пригладил давно несуществующие волосы. Редкий молочный пух покрывал его голову, седая, аккуратно расчесанная борода, словно напоминание о некогда роскошной шевелюре, прикрывала воротник рубашки. Старики рассказывали, будто когда-то давно реб Гедалия был огненно рыжим, точно царь Давид, но я застал его лысым до самых ушей.

— На самом деле озорной мальчишка подобрал камушек и запустил в голубя. Ну, в птицу он не попал, зато угодил в школьное окно и разбил стекло. Завтра его родителей вызовет директор, отец мальчишки рассердится и не купит ему давно обещанный «Айфон пять» вместо надоевшего «Айфона четыре». Вы можете объяснить муравью, что такое «Айфон пять» и чем он отличается от четвертой модели?

Он вопросительно уставился на меня глазами цвета выцветшего коричневого бархата. Я только руками развел. Больше всего меня удивило не поведение мальчишки и не реакция его отца, а то, с какой легкостью восьмидесятилетний реб Гедалия рассуждал о моделях смартфонов.

Прохладный ветерок, как подвыпивший гуляка, беззаботно шумел листвой в кроне сикоморы. Мы сидели на скамейке под деревом, возле входа в синагогу, дожидаясь, когда наступит время вечерней молитвы.

— Вот так и человек, — продолжил реб Гедалия, — смотрит на деяния Господни, точно муравей на «Айфон», но при этом громогласно рассуждает о чудесах и не стесняется делать выводы.

— К чему вы клоните, реб Гедалия? — спросил я, надеясь, что дело движется к очередной истории. Старик был большим мастаком по части устных рассказов и, признаюсь честно, ради них я и проводил рядом с ним изрядную часть своего свободного времени. Думаю, он прекрасно это понимал, но, как говорится: не меньше, чем теленок хочет сосать, корова жаждет избавиться от молока.

Впрочем, была еще одна причина, привязавшая меня к реб Гедалии, и она стоит отдельного повествования.

Три года назад, в теплый новогодний вечер, я со всей семьей был приглашен на торжественный ужин или, как принято у нас говорить, вечернюю трапезу. Получасовая прогулка с маленькими детьми не простое занятие. По дороге туда они карабкаются на все встречные деревья, бросают камни в кошек, дерутся между собой, ежеминутно подбегают к жене и, немилосердно теребя перепачканными лапками подол маминого праздничного платья, жалуются друг на друга. Перед дверью им делается убедительное внушение, в ход идут посулы и угрозы, благодаря которым следующие сорок минут они чинно высиживают за столом.

Затем, когда взрослые, увлекшись трапезой и разговором, ослабляют надзор за домашними бандитами, те потихоньку выбираются на свободу, и вместе с хозяйскими детьми закрываются в детской. Вскоре оттуда начинают доноситься тяжелые удары и отчаянный визг, родители откладывают в сторону рюмки и вилки, и бросаются на выручку. Оболтусов разнимают, в ход снова идут угрозы и увещевания. Спустя полчаса утомленные дети засыпают на диванах в умильных позах, и родители получают возможность мирно пообщаться с друзьями.

А затем… затем приходиться будить потомство и тащить его на себе домой. Самых младших несут на руках, и они посапывают, уткнувшись носиками в папину или мамину шею, от чего по родительской спине прокатываются волны растроганности и восторга. Те, кто постарше, сонно плетутся, держась за все тот же подол бывшего праздничного, а теперь безнадежно перепачканного платья, и беспрестанно хнычут.

Так вот, по пути туда, мы проходили мимо дома, где жил реб Гедалия. Его квартира располагалась на первом этаже, вечер выдался теплый, если не сказать душный, и окно было отворено настежь. Проходя мимо, я бросил взгляд в это открытое окно и увидел картину, поразившую меня в самое сердце.

Посреди комнаты стоял длинный стол, покрытый белой скатертью. В его торце, спиной к нам, тяжело облокотившись, сидел реб Гедалия. Стул слева от него занимала седенькая старушка — жена. Перед ними одиноко красовались два обеденных прибора, вся остальная поверхность стола была пугающе пустой. Сияла люстра под потолком, заливая комнату ярким светом и одиночество стариков, напрасно раздвинувших стол для не пришедших на праздник детей, казалось особенно страшным. И я сказал себе…. впрочем, объяснения излишни, и так все понятно.

Так вот, реб Гедалия пользовался заслуженной славой искусного рассказчика. На застольях в нашей синагоге раввин всегда давал ему слово последним. Многие прихожане досиживали до конца застолья, подныривая под пространные и скучные речи других ораторов, только ради того, что бы послушать реб Гедалию.

Его выступление походило на некий, тщательно исполняемый ритуал и все части этого, освященного временем и повторяемостью ритуала, были незыблемыми. Перед тем, как начать говорить, реб Гедалия выпивал большую рюмку холодной водки. Ни пластиковый стаканчик, ни серебряный кубок для освящения вина не годились. Только стеклянная рюмка определенного размера, и только ледяная, тягучая водка, медленная, как окружавшее старика время. Если одно из этих условий не выполнялось, слушатели, уже заплатившие долгим ожиданием за рассказ реб Гедалии, уходили домой разочарованными.

— А зачем все эти ухищрения, — как-то спросил я старика. — Вы же давно перестали любить водку, реб Гедалия?

— Старый человек, точно старый шкаф, — ответил он. — Пока дверца закрывается, пусть даже наперекосяк, лучше ее не трогать. А примешься за починку, и вдруг выяснится, что завесы проржавели, начнешь их менять, шурупы не смогут вцепиться в изъеденное старостью дерево. В стенке обнаружится трещина, зеркало помутнеет, и весь шкаф придется выкинуть. Дайте же ему доскрипеть, так как он привык.