Любовь и СМЕРШ (сборник)
Шрифт:
— Умоляю, умоляю, простите меня.
«Б-же мой! — подумал я. — Вот чего мне не хватало для полноты жизни. И что теперь делать с этим сумасшедшим?!»
— Я жалок, смешон, — продолжал он, не поднимая головы, — я совсем не знаю иврита, но поверьте, я хочу только добра своей стране и своему народу. Я делаю, что могу, что умею.
Он поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо было залито слезами.
«Бедный мальчик, — подумал я. — И бедные его родители. А я, умный и все понимающий инженер человеческих душ, неужели не могу подать нищему копеечку, чуть-чуть согреть его сердце?»
— Встаньте, Антон, — сказал я. — Сегодня же я позвоню своему знакомому, редактору большой газеты, и попрошу его что-нибудь для вас сделать.
Он, словно ребенок, моментально перестал плакать, легко поднялся с колен и встал возле меня с выражением полнейшего доверия на лице.
— Свяжитесь со мной вечером, я дам вам его телефон.
— Спасибо, спасибо, — его губы произносили одно, а глаза спрашивали: — не обманете, не обманете меня снова?
— Не обману, — сказал я.
Телефон был у меня с собой, в записной книжке, но сначала я хотел предупредить приятеля. Приятель был человеком с большим опытом в сфере «public relations» и наверняка знал, как лучше управиться с Антоном.
— Посылай, посылай его сюда, — хохотнул он в трубку. — В редакцию такие психи приходят каждые полчаса. Мы его, голубчика, на второе, после супчика…..
Приятель перезвонил через две недели.
— Кого ты прислал! — кричал он в трубку, голосом полным рыданий. — Беззащитное создание, кроткий ягненок! Это же зверь, сатана в облике человеческом. Он сорвал мне работу редакции, я еле выпустил вчерашний номер! Он спит на лестничной клетке и не дает никому проходу. Даже полиция бессильна, ведь иврита он не знает, а русских сотрудников гипнотизирует своими россказнями, как удав кролика. Извини, дорогой, хотел тебе помочь, да своя шкура дороже. Забирай психа обратно.
— Да как его забрать? — спросил я, втайне радуясь избавлению. — Разве такого заберешь?
— Я устрою, — мрачно пообещал приятель. — В общем, встречай.
На следующий день Антон позвонил в мою дверь. Вид у него был самый, что ни на есть кроткий.
— Добрый день, — сказал он, ласково улыбаясь. — Я не знаю иврита, но редактор газеты дал мне тайный телефон агента Мосада, вашего старого друга. Он сказал, что вы с ним накоротке и легко договоритесь. Вот, пожалуйста, — и Антон протянул мне листик бумаги с каким-то номером.
Чтоб не упасть, я прислонился к дверному косяку.
Обида
Сапожник Давид обиделся на Всевышнего. Вообще-то сапожника звали совсем иначе, но, разговаривая с собой, он, в честь великого царя древности, именовал себя именно так.
Причина для обиды была тяжелая, точно булыжник. Сидя в мастерской, Давид от бессилия и горечи забивал в верстак мелкие сапожные гвоздики. Один за другим. Один за другим. О, если бы так же легко и просто он сумел решить главную проблему своей жизни. О! О! О!
Из окна мастерской открывался все тот же вид на унылую улицу маленького городка. Горбатились почерневшие от дождя и солнца крыши, как редкие зубы белели окна — жалкая картина ставшей привычной нищеты. Давид уже хотел отвести взгляд, как вдруг увидел городового. Нет, Всевышний явно мстил ему, подсовывая именно сейчас эту красную харю, с выпученными точно у рака, глазами и немилосердно нафабренными усами, по тараканьи торчащими из угреватых щек.
Вид городового вызвал у Давида приступ ненависти. Особенно бесила шашка, гордо свисающая с левого бока. Точно такой же шашкой, такой же краснорожий городовой бил его деда. Бил плашмя, чтоб не зарубить, но маленький Давид потом видел синие полосы на спине и груди деда, и это зрелище навсегда запечатлелось в его памяти.
Он вогнал еще один гвоздик и скрипнул зубами. О, его маленький, угнетаемый народ! За что он так страдает под пятой российского императора? Под грязным полицейским сапогом. Ведь мы умнее русских, трудолюбивее, честнее, дружнее, веселей в конце концов! Где же справедливость, Всевышний? Почему грубая нация, понимающая лишь язык силы, должна властвовать над тонким, изысканным народом?
Была у Давида мечта. Высокая, заветная, выстраданная. О разном мечтают люди, всякое загадывают, сжимая от нетерпения кулаки, засыпают, рисуя себе самые своеобразные перспективы. Кому-то мечта Давида могла показаться просто тьфу и выкинь, другой бы вообще не понял, о чем речь идет, а третий лишь снисходительно улыбнулся бы и недоумевающе пожал плечами.
Ну и что, может же быть у человека мечта! Не какое-нибудь там фривольное паскудство — упаси Господи! — или безответственное поощрение низменной чувственности, но высокое, гордое мечтание!
Каждый день, долго и упорно умолял Давид доброго Бога о своем, пусть невероятном и запредельном, но важном для него и кажущимся совершенно необходимым.
Давид просил о сыновьях. О мудрых, удачливых, наполненных витальной силой сыновьях, крепких, как вековые дубы и проницательных, будто цари древности. Они должны были забраться на самый верх жизненной пирамиды и показать кузькину мать этим татарским байстрюкам, мнящим себя великой нацией. Да, да, да!
Он хватал с пола непочиненный башмак и с размаху колотил им по верстаку. Вот вам, свиные морды, вот вам, пьяные хари, вот вам безжалостные насильники!
Давид вполне понимал несбыточность своей мечты и поэтому никому о ней не рассказывал. Даже жене. Вернее, в особенности жене, ибо никто так ловко не поднимает на смех мужчину, как самый близкий ему человек, знающий его насквозь и потому не дающий спуска.
Помощника приуготовил Господь Вседержитель для каждого мужчины, спорого помощничка в деле духовного совершенствования. Ни спать, ни есть спокойно не позволяет мужчине этот помощничек, чудесным образом превращая самые обыкновенные вещи в духовный трамплин. Не все это понимают, и часто совершенно зря сердятся на супругу, не осознавая, сколь важное и ответственное дело поручил ей Всевышний: укреплять и совершенствовать душу человеческую. Душу ее супруга, разумеется.
Да, каждый день сапожник Давид самозабвенно просил доброго Бога даровать ему умных и могучих сыновей. Не просто просил, а объяснял, доказывал, насколько они необходимы, не только ему, а всему народу, многострадальному, притесняемому народу, и как повлияют они на его дальнейшую судьбу. Повлияют в положительном смысле, то есть дадут новые силы и вкус для еще лучшего служения Всевышнему.
Давид ощущал что там, наверху, благосклонно взирают на его просьбу. Так, по крайней мере, ему казалось. Во всяком случае, теплое чувство сопричастности и удовлетворения воцарялось в его душе после окончания молитвы, и Давиду действительно мнилось, будто его услышали.
Помимо молитвы Давид предпринимал и другие усилия, нажимая на все известные ему тайные рычаги, о которых не стоит всуе распространяться. Кто знает, тот знает. Впрочем, краешек завесы можно слегка приподнять.
Каждый день перед началом богослужения Давид успевал прочитать от начала до конца древнюю святую книгу. Она повествовала о героях давно минувших дней, и была написана прекрасным языком, журчащим, словно горный ручей в середине жаркого лета. Давид припадал устами к прохладным, вкусным словам и со смаком проговаривал каждую букву, прищелкивая языком от удовольствия.