Чтение онлайн

Дом Пороха имел одно чудесное свойство: его почти нельзя было найти. То есть — стоя в трёх шагах на тропе и глядя на него в упор, ты всё равно видел только поросшие плющом деревья, кусты, вывороченные корни давно упавших великанов… Порох говорил, что ничего специально не делал, так само получилось. Просил однако, чтобы не протаптывали дорожек, ходили каждый раз разными путями.

Основой дома, его главной стеной и потолочной балкой, было старое огромное синедрево, поваленное ураганом. Слой почвы здесь (да и вообще везде, где росли синедрева) был довольно тонкий, корни раскидывались широко и крепко вцеплялись в камни — и если уж такое дерево падало, то вырывало корнями всю землю до камней. Получалось стоящее на ребре здоровенное колесо, и когда дожди смывали почву, выходило что-то очень похожее на кидонский знак. Поэтому, наверное, и название «синедрево»: в древности Кидон назывался Царство Синь, отсюда и Синий союз… — а больше в синедреве ничего синего не было: листья очень даже зелёные, широкие, кожистые.

«Кидонский знак», использованный Порохом, был громаден: метров десять в поперечнике. А поскольку упало дерево на рощицу тонких диких яблонь, Пороху осталось только притянуть верхушки нескольких деревцев к висящему над землёй стволу, уложить поверх них непромокаемую прозрачную плёнку, прижать её ещё несколькими деревцами, пустить по ним хмель и плющ — а потом под образовавшимся шатром выкорчевать ненужные яблоньки и сделать плетёный пол.

Помещение получилось высоким, больше трёх метров, и просторным. Дождь туда не попадал, ветер не просвистывал, на случай внезапных холодов стояла армейская печь-излучатель. Ещё здесь было четыре снарядных ящика в качестве сундуков, сколоченный из досок стол, такой же шкаф без дверок, задёрнутый куском плащ-палатки, козлы для гамака… Практически в этом же шатре располагался погреб — его, конечно, Порох рыл не в одиночку, отец помогал, — а немного дальше — такая же малозаметная уборная. В общем, мечта партизана…

Труднее всего оказалось спрятать грузовик; единственное подходящее место нашлось метрах в пятистах от дома, под таким же, только поменьше, упавшим деревом. Лимон надеялся, что простая маскировочная сеть будет достаточным укрытием.

…И, само собой разумеется, многого не взяли. На чём спать, к примеру. Ну хорошо, девчонкам отдали оба имевшихся в доме гамака и оба одеяла; для парней были старые плащ-палатки, ещё более старые шинели и полушубки, много термоизолирующей плёнки… в общем, и замёрзнуть нельзя, и отдохнуть толком не удаётся; тем более, что в шинелях до поры до времени скрывались блохи…

Выручил, как обычно, «Спутник разведчика»: Лимон вспомнил, что из плащ-палатки и двух-трёх слоёв плёнки можно сделать отличный спальный мешок, что сухой древесный мох — но не чёрный, а пёстрый, с пятнами табачного цвета, — во-первых, мягок и не уминается, а во-вторых, отгоняет вредных насекомых; что ложиться в верхней одежде и обуви нельзя (то есть можно, но только в исключительных случаях, когда есть риск внезапного появления противника), потому что в конечностях нарушается кровообращение, что ведёт к преждевременной усталости личного состава… Короче, вторую ночь провели уже сносно, а третью (когда набросали мха почти по колено) — так просто с комфортом.

Недалеко протекал чистый ручей; шагах в двухстах от дома образовалась естественная запруда. Мыться целиком там было, естественно, занятием для особо закалённых (Лимон знал одного такого — и это был, как ни странно, Маркиз), но рядом имелась очень удобная площадка для костра. Посовещавшись, решили, что готовить лучше здесь, и здесь же греть воду — дров вокруг много, и по котелку на брата или сестру всегда можно сварганить. Быстро поставили кабинку для мытья: пять шестов, на которые наброшена чёрная плёнка. Там, глядишь, и баню построим, как у горцев, подумал Лимон; а кто нам запретит?..

Больше всего мешали жить перепады настроения и приступы почти физической слабости, которая не была слабостью на самом деле, а скорее отвращением организма к любой деятельности. Именно организма, не сознания, это Лимон понял довольно быстро. Он хотел, искренне хотел что-то делать, но, массаракш, как же невмоготу было себя поднять и повести! А ночью всем было трудно уснуть от сосущей, жуткой тоски; Шило искусал себе руки в кровь, пытаясь не издавать звуков; Лимон делал вид, что ничего не замечает. Пороха днём хватало когда на полчаса деятельности, когда на час; потом ему нужно было спрятаться от всех; а ночью он метался и плакал. Гас пытался по мере ума веселить народ, но скорее досаждал. Девчонки держались лучше ребят, но постоянно цапались между собой и потом ревели где-нибудь в зарослях.

Лимон сначала боялся, что с Полем будет много возни, даже не как с матерью тогда, а как с прошлом году с сестрой тётушки Яни, которая полгода умирала от опухоли мозга. Тогда тёте Яни многие помогали, потому что сестра совершенно ничего не понимала и не могла себя обихаживать, пачкала постель — ну, и тому подобное. Однако Поль оказался не таким. То есть он тоже ничего не понимал и спал сутки напролёт, раза два просыпаясь, чтобы попить воды. Он ничего не ел; Лимон первое время всё пытался его накормить, но Поль сжимал зубы. Было похоже, что он закукливается наподобие гусеницы. Кожа его стала бледно-коричневой и совершенно сухой, как обёрточная бумага. И пахло от него… Лимон не мог точно определить этот полузнакомый запах, но, во всяком случае, это не был запах больного человека — а скорее каких-то засохших растений, кожи, табака, старых газет… в общем, чего-то такого, не противного.

Ночью, когда становилось тихо, казалось, что Поль шуршит…

На первую охоту Порох отправился дней через семь после заселения, взяв с собой Шило (Лимон тихо попросил его об этом; Шилу надо было как-то переключиться). Они проходили недолго, вернулись с двумя толстыми кроликами. Выстрелов Лимон не слышал. Зее кроликов ловко ободрала и выпотрошила, потом они с Илли поссорились из-за того, как их готовить, потом помирились. Приготовили просто в котле, с травами и зелёной смородиной. Оказалось очень вкусно.

Мука была, но никто не знал, как печь хлеб. Поэтому делали пресные лепёшки. Они очень быстро высыхали.

Гас и Зее, как выяснилось, были двоюродными братом и сестрой, однако до сих пор общались мало: что-то их семьи между собой не поделили. Интересно, что друг на друга они совсем не походили: светло-рыжая Зее с узкой треугольной мордочкой, глазами слегка навыкате и губками в трубочку, худощавая и очень вёрткая — и Гас, темноволосый, с тяжёлым подбородком, глазами, почти не видимыми из глазниц, густобровый, тяжёлый, широкоплечий, сильный — почти как Порох, — но, в отличие от размашистого Пороха, медленный и осторожный — как будто его растили в тесной комнате среди хрустальных ваз и ломких падающих статуй (почему такая картина пришла Лимону в голову, он и сам не мог понять; впрочем, его донимали вообще какие-то необъяснимо сумбурные сумасшедшие сны, полные странных предметов и обстоятельств).

Чтобы не впасть в окончательную хандру, Лимон, когда мог, занимался обустройством быта личного состава. Сделал девчонкам выгородку, натаскал мха, сколотил из брёвнышек и множества тонких жердей стол и скамейки около кострища, само кострище превратил в очаг… Заготовил кучу дров. Иногда за работой удавалось забыться.

Примерно на пятнадцатый день Поль встал.

Как раз говорили про него. Был вечер, канун ночи. Из осторожности, да и из экономии тоже, жгли только одну свечку, поставленную на пол в середине большой «комнаты». Вокруг свечки и сидели — кто обхватив колени руками, кто полулёжа, опершись на локоть. В лесу орали какие-то птицы, которых не мог опознать даже Порох. Один раз вдалеке слышен был будто бы шум газующей машины, но он быстро прекратился: то ли мотор заглох, то ли машина развернулась и уехала.

— Я там мостик разобрал, если что, — сказал Порох. — Несколько досок с настила. Не проедут.

— Какой мостик? — не понял Лимон. Он не помнил никакого мостика.

— Канава дренажная, через неё мостик, — пояснил Порох. — С километр отсюда. Маленький мостик, его и не видно почти.

— Я видел, — сказал Шило. — Я ещё подумал тогда, что надо бы разобрать. И забыл.

— Я про Поля ещё вот что вспомнил, — сказал Порох. — Дядя Чаки рассказывал. Что у него ружьё было совершенно необыкновенное…