Чтение онлайн

Хотя, судя по фотографии, она и в виде большевички была очень недурна.

Двадцатые. Стриженая, но все равно красивая.

Что было в тридцатые — понятно. Муж в ожидании ареста застрелился. Саму ее в тридцать седьмом тоже забрали, и не могли не забрать, при столь криминальных любовных связях. Получила десять лет, потом еще и «добавку». Освободилась, как тогда шутили остроумцы, в «эпоху позднего Реабилитанса».

Тридцатые. Скоро арестуют.

В.Катанян пишет: «Отсидев 17 лет, осталась несгибаемой коммунисткой и умерла в доме для старых большевиков».

(Господи, как мне это знакомо! Моя бабушка, ничуть не роковая женщина, тоже умерла в больнице для старых большевиков. В соседней палате умирала другая старуха — бывшая лучшая подруга, с которой они в тридцать первом году, будучи курсантками Военно-воздушной академии, навсегда рассорились по какому-то идеологическому вопросу. Расстояние между кроватями, через стенку, было меньше метра. Не помирились. Так обе и умерли).

Вам, может быть, показалось, что я рассказываю о Шамардиной, ерничая? Вовсе нет. Мне ее безумно жалко, она угодила не в ту страну и не в ту эпоху.

Дунул ураган, унес эту красивую пчелку в ледяную пустыню. А всех мужчин, которых она любила (или прикидывалась, что любила) ураган переубивал. Никто из них не дожил до старости.

Муж в предсмертной записке сначала попросил за свой «непартийный выход» прощения у товарищей Сталина и Микояна. А в конце, в неофициальной части, приписал: «Прости, милая и родная Сонюшка. Работай, Сонюшка, на пользу партии за себя и за меня».

Она и поработала. На лесоповале, в лагерном цехе или где там работали зэчки.

Россия. Двадцатый век. Скверные времена для роковых женщин.

tanya_kupchino

Ещё одна фам-фаталь, не менее яркая. Мария (Мура) Закревская-Бенкендорф-Будберг (1892–1974). Демоническая женщина. Дама сердца Локкарта, Яна Петерса, Герберта Уэллса, Горького ("Жизнь Клима Самгина" ей посвятил). С Ницше и Фрейдом была на очень короткой ноге. Умудрялась со всеми оставаться в прекрасных отношениях даже после расставания. Если, конечно, объект любви оставался в живых))

oshenfeld

Когда Маяковский решил посвятить "Облако в штанах" Лиле Брик, та сначала отказалась — как можно посвящать одной женщине поэму о любви к другой? Тогда Маяковский пояснил, что Мария — имя собирательное. Сначала героиней поэмы была Сонка, но потом он с Сонкой расстался и писал просто о женщине, любви и страдании.

Так что, не будь Сонки, не было бы "Облака в штанах". А не будь Аполлинарии Сусловой, не было бы Настасьи Филипповны и других роковых женщин Достоевского. Только Соня Мармеладова — Анна Сниткина. Кстати (не мной замечено) письма Достоевского к жене Ане очень напоминают письма отца Федора к жене Кате. Бессовестные Ильф и Петров пародировали всех, не останавливаясь перед авторитетами. "Продай, что можешь, займи у брата своего булочника, срочно вышли двести рублей. Вечно твой муж Федя."

Один вопрос. Свою фам фаталь находит каждый поэт, но где же роковые мужчины? Почему поэтессы должны их придумывать?

9 декабря, 13:27

Сейчас в связи с приятной годовщиной многие из тех, кто так или иначе участвовал в протестном движении, стали меряться своими оппозиционными заслугами: кто боролся с режимом с самого начала, кто присоединился позже, кто «прибежал на готовенькое». Это напоминает иерархию старых большевиков, которые делились на товарищей с «дофевральским», «дооктябрьским» и «послеоктябрьским» стажем.

Что касается меня, то я прибежал на готовенькое. Моя личная годовщина наступает только сегодня. 9 декабря прошлого года я повесил у себя в блоге пост «Не усидел» и сорвался из Франции в Москву — помогать политактивистам.

Меня сильно расстраивает то, что участники этих замечательных событий сегодня ругаются между собой, осыпая друг друга обвинениями и даже оскорблениями. Такое ощущение, что основной запал расходуется не на борьбу с режимом, а на выяснение отношений между союзниками по оппозиции — совершенно по-ленински: кто тут «иудушка», кто «политическая проститутка», кто «изменник делу революции», кто «расчехлился», кто «слился» и так далее.

Думаю, что происходит это в результате недоразумения, которое давно пора устранить.

Нет никаких «изменников» и тайных «агентов Кремля». Просто оппозиция состоит из нескольких групп, у которых разные представления о правильности. И каждая группа действует в соответствии с этими представлениями.

Хочу объяснить, взглядов какой группы придерживаюсь я. Эти люди не могли и не могут предать никакую революцию, потому что никогда и не были ее сторонниками. Они, если угодно, изначальные контрреволюционеры.

Впрочем лучше буду говорить только за себя.

Я — центрист, противник крайностей. Я готов слушать левых, правых, путинистов — и всегда буду надеяться на компромисс и консенсус. (При соблюдении одного принципиального условия, о котором скажу ниже).

И больше всего лично мне сейчас не хватает партии центристов. Как только она сформируется, у страны появится шанс сохранить общественную стабильность при переходе от авторитарной системы к демократической.

Что всех нас — сторонников демократического пути — объединяет, и так ясно. Более радикальные, менее радикальные и совсем не радикальные хотят добиться, чтобы в России

— существовала сменяемость власти;

— нормально работала система выборов;

— был независимый парламент;

— был независимый суд;

— была неподконтрольная власти пресса.

С этим-то понятно. Но мне кажется, пришло время зафиксировать главный пункт, по которому центристы (то есть люди вроде меня) расходятся с более радикальным крылом оппозиции. Зафиксировать — не значит разругаться и разбежаться. Это значит — действовать солидарно только по тем направлениям, где разногласий нет.

Повторю еще раз: я сейчас говорю только от своего собственного имени. Это мое личное представление о «правильном центризме».

Итак, решительно расчехляюсь.

Я против не только революции вообще, но и против так называемой мирной революции.

Я не хочу, чтобы авторитарный режим рухнул в результате майданов, блокады магистралей, всероссийских кампаний гражданского неповиновения и массированных «оккупаев». Я боюсь хаоса, которым будет сопровождаться такое политическое сотрясение.