Чтение онлайн

Случай Грейс иллюстрирует один конец спектра сфабрикованных или спровоцированных болезней, где насилие остается незамеченным в течение, казалось бы, невообразимо долгого времени. По результатам британского исследования были определены сроки, которые проходят между предъявлением и идентификацией случаев: два года, если симптомы спровоцированы (за исключением отравления и удушения), и четыре года, если симптомы ложные и описываются лишь на словах [19] . Выявлению таких случаев препятствует не только наше предубеждение, что родитель – лицо заинтересованное и проявляющее заботу. Люди, совершающие насилие такого рода, лучше разбираются в медицине, чем обычные родители, и с большей готовностью оспаривают диагноз врача. Они хорошо знакомы с системой здравоохранения и понимают, как манипулировать ее неповоротливостью со всеми направлениями к специалистам, повторными заключениями и требованиями дальнейших обследований, создавая процедурные лабиринты, прохождение которых может занять месяцы или годы. Такие люди могут пытаться подделать медицинские заключения или повлиять на анализы (например, подменить образцы). Это еще сильнее мешает врачам найти ответы и выявить настоящий источник проблемы.

Сочетание предубеждений о материнстве и искусного лавирования по всем ветвям медицинской системы позволяет таким родителям, как Грейс, подпитывать свою зависимость за счет собственных детей в течение слишком долгого времени. Насилие может быть выражено гораздо менее ярко, чем в случае с физическими травмами или отравлениями (они тоже могут считаться признаками сфабрикованного или спровоцированного заболевания). Однако вред не менее реален. Если физический ущерб минимален или отсутствует, ребенок все равно страдает от того, что его убеждают в болезненности, не дают общаться со сверстниками и подвергают инвазивным медицинским процедурам. Ребенок рискует усвоить роль больного и начать воспринимать себя как слабого и хрупкого, подвергая сомнению свои способности. Он также может столкнуться с замешательством, когда родитель, которому он беспрекословно доверяет, говорит, что ребенок болен, хотя на самом деле он чувствует себя прекрасно.

Для медиков случаи юных жертв такого насилия могут стать загадками, для которых нет быстрого решения: пациенты кажутся здоровыми, но потом беспричинно заболевают; результаты анализов и симптомы, о которых сообщается или которые выявляются, не соотносятся друг с другом; ложные случаи заболеваний перемешиваются с настоящими. Неэффективность обычных методов диагностики в сочетании с трудностями, которые связаны с ненадежной информацией, поступающей от родителей-манипуляторов, и ребенком, который слишком мал, чтобы постоять за себя, создает сложную и нередко противоречивую доказательную базу. В некоторых случаях использовались необычные методы (например, скрытое видеонаблюдение) в попытке установить, действительно ли ребенок болен или страдает от припадков. Однако сейчас к этому прибегают все реже. Я видела шокирующие кадры, на которых обеспокоенная мать берет подушку и душит мирно спящего ребенка, а затем зовет на помощь и говорит, что малыш испытывает трудности с дыханием. Это было в 1990-х, и врач, показавший видеозапись на международной конференции, сам подвергся нападкам разгневанной аудитории, которая считала, что он невольно стал участником жестокого обращения. Современное руководство рекомендует врачам обращать внимание на то, что определяется как «необъяснимые с медицинской точки зрения симптомы» или «неясная клиническая картина», как на возможные первые признаки сфабрикованного или спровоцированного заболевания [20] .

Сложность и противоречивость сфабрикованных или спровоцированных заболеваний не ограничиваются трудностью выявления и последующего доказательства того или иного случая. На противоположном конце спектра находятся родители, которых ложно обвинили в причинении вреда своим детям. Причем делегированный синдром Мюнхгаузена (прежде такой диагноз ставили часто) приводили в качестве доказательства при вынесении обвинительного приговора за убийство, который позже отменяли. В частности, ряд дел в конце 1990-х и начале 2000-х годов поставили под сомнение этот диагноз. Высказывались опасения, что атмосфера подозрительности и опора на неубедительные доказательства используются для очернения родителей, которые и так пережили муки потери ребенка не по своей вине. Внимание усилилось из-за личности ключевого свидетеля в череде судебных процессов, в ходе которых были вынесены неправомерные обвинительные приговоры. Этот свидетель – профессор Рой Мидоу, педиатр, который в 1977 году впервые определил делегированный синдром Мюнхгаузена как заболевание и впоследствии стал ведущим экспертом по этому вопросу. Его показания были скомпрометированы из-за использования недостоверных статистических данных в деле Салли Кларк. Изначально мать обвинили в убийстве двух малолетних сыновей, но затем приговор отменили. Мидоу предположил следующее: вероятность того, что в одной семье двое детей пострадают от синдрома внезапной детской смерти, составляет 1 к 73 миллионам. Это число было получено путем взятия показателя для одного ребенка, умершего при таких обстоятельствах в семье вроде Кларков, и возведения его в квадрат. Впоследствии Королевское статистическое общество объявило это «серьезной логической ошибкой». Мидоу также сформулировал печально известное правило: «Одна внезапная детская смерть – это трагедия, две – подозрительная ситуация, а три – убийство, пока не доказано обратное». Сам он называл это «грубым афоризмом, но в то же время разумным рабочим правилом для всех, кто сталкивается с этими трагедиями» [21] .

С тех пор споры вокруг делегированного синдрома Мюнхгаузена и сфабрикованного или спровоцированного заболевания в медицинских кругах стали тише: их воспринимают как реальную, пусть и редкую форму жестокого обращения с детьми. При этом физическое насилие по отношению к ребенку встречается реже, чем фабрикация симптомов на словах. Однако та паутина, что окружает эти случаи, делает сложным не только выявление преступников, но и работу с ними. Судебный психолог вступает на незнакомую почву, изрезанную противоречиями и усеянную потенциальными ловушками, связанными с тем, чью сторону принять – матери или ребенка. Специалист сталкивается с особой формой отрицания: сам пациент убежден, что он проявлял лишь любовь и заботу по отношению к детям. Психологу необходимо понять, можно ли когда-нибудь вернуть ребенка под опеку человека, который в прошлом манипулировал врачами. Здесь особенно трудно определить, чему доверять: словам пациента или собственной оценке доказательств.

Существовали явные доказательства того, что Алисса не страдала ни от одного из заболеваний, о которых говорила Грейс. Но женщина продолжала настаивать, что она ничего не фабриковала. Она категорически отрицала, что когда-либо причиняла вред дочери, чтобы вызвать у нее симптомы. Поначалу она говорила, что использовала только подходящие лекарства. Подобная защитная позиция пациента – неотъемлемая часть моей работы, однако я чувствовала свою неопытность в делах такого рода. Вероятно, данные о сфабрикованных или спровоцированных заболеваниях занижены, но выявленные примеры исключительно редки: итальянское исследование десятилетней давности показало, что они стали причиной всего 0,53 % обращений к педиатру [22] . За свою карьеру я работала лишь с несколькими женщинами, которых подозревали в фабрикации болезней. При этом сотни моих пациенток считались потенциальной угрозой для детей из-за неисполнения родительских обязанностей, сексуального, эмоционального или физического насилия. Каждый случай уникален, но определенные сходства дают психотерапевту уверенность и создают ощущение, что он вступает на знакомую территорию. Напротив, относительная неопытность в ситуациях со сфабрикованными заболеваниями поначалу заставляла меня колебаться: я пыталась разглядеть причины и решение через туман отрицания и приверженности пациента своей версии событий.

В то же время я изо всех сил старалась сохранить профессиональный нейтралитет и противостоять чувству безнадежности, которое естественным образом сопровождало работу с женщиной, продолжавшей лгать перед лицом веских доказательств. Нельзя было также отождествлять себя с ребенком, который стал жертвой. Пока я слушала, как Грейс отрицает очевидное, мне казалось, что меня приглашают поучаствовать в обмане и сговоре, где насилие скрыто под маской заботы. Иногда ее нежелание признавать нанесенный вред и разыгрывание роли невинной жертвы вызывали у меня гнев, а иногда – смятение и замешательство. Справиться с этими чувствами мне, как это часто бывает, помог постулат судебной психотерапии: любой правонарушитель хочет быть пойманным, остановленным и наказанным [23] . Моя задача заключается не в том, чтобы наказать, а в том, чтобы разобраться: сказать преступнику правду без порицания. Я напомнила себе, что не могу позволить чувствам вмешиваться в психотерапевтическую работу с родителем, который, вероятно, жестоко обращался с ребенком, но при этом сам был болен и нуждался в лечении.

Я также понимала, что из-за болезни Грейс не полностью контролирует то, что думает и во что верит. Помимо соматизированного расстройства (состояния, вызванного чрезмерной сосредоточенностью на симптомах боли или болезни), у Грейс наблюдались признаки истерического и пограничного расстройства. Такое сочетание болезней придавало ей убежденность в собственной лжи, граничащую с бредом. Подобные расстройства нередко являются результатом травмирующих событий в детстве и отсутствия должного ухода. Как следствие, женщины чувствуют себя небезопасно и из-за недоверия к окружающим не позволяют им удовлетворять свои потребности. Как и другие девушки с соматизированным расстройством, Грейс верила в собственную ложь. Она часто проходила курсы лечения препаратами, которого так страстно желала, и не осознавала самообман.

Поскольку Грейс отождествляла медицинскую помощь и любовь, она считала противоречивой мысль о том, что ее обращение с Алиссой могло считаться насилием. Меня потрясло, что Грейс была готова подвергнуть здоровье дочери неограниченным рискам, начиная от диазепама, который она давала без назначения врача, до лактозы в микродозах, которая угрожала жизни девочки. Однако Грейс не понимала мир за пределами созданного ею пузыря: ее перемещения ограничивались дорогой от дома до больницы и обратно. Я поразилась тому, с какой уверенностью женщина перечисляла ряд предполагаемых заболеваний Алиссы, но при этом насколько расплывчато она описывала ее личность и характер. Грейс относилась к дочери не как к любимому ребенку, нуждающемуся в заботе, а как к пациентке: разум и тело девочки нужно менять до тех пор, пока они не будут соответствовать ложным представлениям о любви и заботе. Комфорт от внимания медиков и знакомая обстановка больницы были для Грейс единственным способом и показать любовь, и получить ее. Такая потребность зародилась в тот день, когда она, золотце и умница, спасла жизнь мамы. Но замкнутый и одинокий характер материнства возвел нужду в абсолют, сделав ее всепоглощающей частью жизни Грейс.

Было очевидно, что для Грейс одиночество – усугубляющий фактор. Поэтому я хотела использовать совместные сеансы с Маркусом, чтобы понять, какие проблемы есть в отношениях и как это повлияло на воспитание Алиссы. В процессе постепенно прояснились два момента. Первый: Маркус сам перенес эмоциональную травму, которая повлияла на его отношения как с женой, так и с дочкой. В детстве родители отправили его в школу-интернат, где он сформировал защитный механизм в виде преувеличенной независимости: мальчик стал полагаться только на себя и подавлял потребность в опоре на кого-то еще, а также почти не доверял окружающим. Чтобы справиться с одиночеством, Грейс обращалась за медицинской помощью, а Маркус – погружался в работу. В результате в их браке сложились неблагоприятные условия для воспитания ребенка: Грейс оказалась прикована к дому, где чувствовала себя одинокой, а Маркус часто отсутствовал и намеренно отстранялся от принятия решений, которые касались жизни Алиссы. Он считал, что жена больше знает о состоянии дочки и лучше разбирается в медицине. Маркус считал супругу очень грамотной и боялся спорить с ней по поводу здоровья ребенка. Грейс же завидовала «другой» жизни мужа: на ее взгляд, работа давала ему статус и роль, которой ей недоставало. Маркус явно боялся нарушить душевное спокойствие жены и был ей предан. В то же время он описывал ее как «женщину с высокими запросами», что свидетельствовало о его страхе перед проявлением эмоций с ее стороны и его склонности замыкаться в себе по мере того, как жена становилась все более встревоженной и огорченной.

Чтобы добиться прогресса, на совместных сессиях нужно было устранить физическую и эмоциональную дистанцию между супругами. Слышать рассказы друг о друге по-новому и с непривычной уязвимостью стало открытием для обоих. Прежде Маркус считал Грейс женщиной со сложным характером, но при этом очень способной и не страдающей от каких-либо проблем. Теперь же он понял природу ее страданий и оценил степень тревожности, которая плохо сказалась на воспитании их дочери. Он вспомнил о панике, которая охватывала Грейс, когда он уходил из дома, и узнал про чувство, будто в этот момент погружаешься в жуткую темноту. Грейс, в свою очередь, впервые услышала, как муж говорит об одиночестве и о беспокойстве. Она поняла, что его забота могла бы пойти ей на пользу, если бы она о ней попросила. Каждый из них стал видеть другого в более полном, истинном свете, который выявлял их недостатки и подчеркивал потребности. Самое главное, что в конечном счете начало нового этапа отношений послужило основой для сохранения опеки над Алиссой и Джейсоном, их новорожденным сыном. Семья находилась под надзором социальных служб, а также проходила регулярную оценку у меня, медицинских работников и специалистов из других учреждений в течение полутора лет после рождения малыша.