Чтение онлайн

Эмбер бросила школу в 16 лет. После этого их взаимодействие с Кори становилось все более скоординированным. Эмбер устроилась помощницей на полставки в местный клуб отдыха Playscheme. Там она обрела определенную ответственность и авторитет. Кори этим воспользовался. Он пригрозил, что их «отношениям» придет конец или он донесет на нее, если она не продолжит присылать ему все больше и больше откровенных фотографий детей. Манипуляция подкрепилась похвалой за умение завоевывать детское доверие. Позже Эмбер пошла помощницей в ясли и стала работать с детьми трех-четырех лет. Она отправила Кори снимки двух полуголых детей.

Они были среди фотографий, которые Шейн нашел в ее ноутбуке и которые в итоге привели к осуждению девушки за хранение непристойных изображений детей. Эмбер везде пользовалась своей ролью доверенной няни для получения доступа к жертвам. Как и в случае многих других секс-преступниц, ее жертвы были младше тех, кого обычно преследуют мужчины, хотя ее дочь уже почти достигла возраста, в котором Кори впервые применил к Эмбер насилие. Девушка ощущала себя в ловушке из-за сочетания угроз Кори и собственных импульсов. Ей нравилось ощущение власти, которое давала способность контролировать и использовать уязвимых детей. В то же время сама Эмбер цеплялась за брата как за единственного человека, постоянно проявляющего заботу и ласку. Ее ужасное насилие над детьми, которых ей доверили, полностью переплелось с самыми ценными отношениями в ее жизни. Она слишком боялась выбраться из системы, в которую Кори ее заманил, и стала слишком зависима от редкого чувства власти и контроля, чтобы разорвать порочный круг жестокого обращения и в целом увидеть это насилие в истинном свете. Она выставляла его безобидной игрой, которую дети любили и даже просили.

На протяжении двух долгих интервью Эмбер, описывая свои действия, демонстрировала холодный прагматизм при выборе жертв, свойственный многим секс-преступникам, и отсутствие раскаяния. Она не воспринимала этих детей как реальных людей: они были всего лишь объектами для удовлетворения их общей с Кори потребности в контроле, власти и сексуальном удовольствии. Она не испытывала угрызений совести, поскольку не воспринимала впечатлительных и беззащитных детей, с которыми жестоко обращалась, как жертв. Они были всего лишь выбранными ею участниками пагубной игры – ее единственного представления о человеческих взаимоотношениях. В этом смысле жестокое обращение с ее стороны представляло собой форму социопатии. Ее травмирующий опыт привел к нарциссизму, неспособности сопереживать и отсутствию доверия к миру. Все это – прямая дорога к превращению как в виновника, так и в жертву сексуализированного насилия. Когда я углубилась в эту тему, она ответила, что ее жертвы просто пережили то же, что и она, и для нее это «нормально». То есть она, как и многие травмированные и жестокие взрослые, утверждала, что подобное насилие никогда не причиняло ей никакого вреда. Но это, что для истории Эмбер было характерно, правдиво лишь отчасти. Позже, в ходе пробного периода психотерапии, она рассуждала о встречах с Кори: о его применении силы, о неприятных физических ощущениях и о чувстве, что их тайна была опасной. Ей стало не по себе. И она почти смогла осознать страх, несчастье и замешательство, которые испытывала в восьмилетнем возрасте. В итоге Эмбер не смогла принять, что сама является жертвой, потому что это было слишком болезненно, и стала защищаться путем воспроизведения того же травмирующего опыта на жертвах, которые были столь же незащищенными и податливыми, как когда-то она сама. Игнорируя чужую боль, она избегала необходимости столкнуться с собственной.

Как бы ни было тяжело такое слышать, насилие для Эмбер было всего лишь средством почувствовать себя сильной и получить заботу от единственного человека, чью нежность она ценила. Поскольку Эмбер видела заботу только через искажающую призму жестокого обращения и сексуализации, она считала насилие над другими детьми единственным способом удержать любовь. И в эту группу жертв в итоге попала и ее собственная дочь. Потребность Эмбер в романтической любви пересилила ее материнский инстинкт. Дочь в ее сознании едва ли была реальным человеком, не то что уязвимым ребенком, нуждающимся в материнской защите. Трагичность истории Эмбер в том, что жестокое обращение, которому она подверглась, привело к столь обширным разрушительным последствиям. Множество детей стали жертвами, а одинокая напуганная девочка превратилась в настойчивую и манипулятивную насильницу.

Два сеанса с Эмбер общей продолжительностью более восьми часов не оставили никаких сомнений относительно заключения в отчете. Передо мной была женщина, которая долго и охотно совершала сексуализированное насилие над детьми и не выразила никакого сожаления об этом. Я заподозрила, что жестокое обращение приносило ей не только эмоциональное, но и сексуальное удовлетворение, однако Эмбер было слишком стыдно в этом признаться.

Мой вывод: Эмбер продолжительное время представляла явную угрозу для детей, за которыми присматривала и с которыми просто контактировала. Модель ее поведения была устоявшейся и очевидной в разных ситуациях. Но проблема заключалась еще и в том, что она отказывалась ее признавать, а это важный первый шаг к выздоровлению. Она отрицала, что ее заводит сексуальная власть над несовершеннолетними или что она ассоциирует детей и подростков с сексуальным удовлетворением. Она была нечестна относительно масштабов своего поведения и его мотивов и, скорее всего, продолжала бы совершать сексуализированное и эмоциональное насилие над детьми.

Как ни странно, ее нечестность проявлялась не только в мелочах, но и в фундаментальных аспектах. Эмбер лгала даже о незначительных деталях: о дате рождения сестры, об адресе или продолжительности работы на том или ином месте. В ответ на упреки в этом она сослалась на «депрессию» и «забывчивость», но мне ее постоянное вранье виделось преднамеренной попыткой держать меня на расстоянии. Эта ложь казалась уже почти инстинктом человека, чья жизнь была построена на ужасных тайнах и двуличности, присущих участникам сетей сексуализированного насилия над детьми. Благодаря сочетанию обстоятельств и замысла Эмбер создала почти полностью свой мир, где царили ее правда, ее время и ее нравственность. Притворство стало образом жизни. Работая с делом Эмбер, я часто ловила себя на мысли, что она стала настолько неуловимой, насколько планировала. Ее паутина лжи (как мелкая, так и крупная) нередко заводила меня в тупик и заставляла задумываться, не ошибаюсь ли я.

Оба дела завершились приговором. Эмбер признали виновной в хранении и распространении непристойных изображений детей, а также в жестоком обращении и пренебрежении по отношению к дочери. Вердикт – двухлетний испытательный срок с настоятельной рекомендацией пройти курс лечения. Лишения свободы удалось избежать во многом благодаря выводу, что это Кори принуждал ее распространять фотографии. А вот самого Кори приговорили к тюремному заключению за хранение этих и тысяч других откровенных фотографий детей. Полиция нашла их на конфискованном ноутбуке.

Саммер не хотела участвовать в полицейском допросе, а принуждать ее к этому посчитали слишком травмирующим, поэтому ее заявления о сексуализированном насилии на суде не рассматривались. Что касается пренебрежения и жестокого обращения со стороны матери, то они были доказаны документами от врачей, школы и соцслужб. Это привело к осуждению Эмбер по соответствующим статьям. Судья устроил Эмбер разнос за ее действия и за злоупотребление положением по отношению ко многим детям, которых ей доверили. Ее зарегистрировали как преступницу категории Schedule 1 (сейчас упразднена), то есть как жестоко навредившего кому-то человека. Ей запретили работать с детьми и уязвимыми людьми в будущем, а если бы она снова забеременела, об этом немедленно узнали бы социальные службы. Единственным проблеском для Эмбер был отчет инспектора службы пробации, где ей рекомендовалось психологическое лечение.

В большинстве случаев на этом мое участие заканчивалось, оставляя много вопросов без ответа. Продолжит ли Эмбер отрицать свои действия, если предстанет перед судом? Осознает ли она когда-нибудь тяжесть ущерба, причиненного многочисленным детям? Поможет ли лечение превратить ее в человека, который больше не представляет угрозы детям и способен найти иные источники комфорта и контроля, не поддаваясь импульсивному желанию воспроизвести насилие, пережитое в детстве?

В этом деле, как и в любом подобном, в мой отчет входила оценка, можно ли снизить риск, который Эмбер представляет для детей, и какую роль в этом процессе может сыграть лечение. Я сомневалась, что лечение поможет Эмбер, учитывая ее стабильное сопротивление принятию какой-либо ответственности за свои преступления. Тем не менее, получив поручение снизить риски, которые она представляет для окружающих, и настоятельную рекомендацию инспектора службы пробации, я предложила пробный период психотерапии. Но я четко дала понять, что он служит для оценки эффективности дальнейшего лечения и что никакие результаты не гарантированы. Я чувствовала, что наши с Эмбер отношения, которые стали выстраиваться в ходе работы, позволяют мне стать ее психотерапевтом – если она, конечно, действительно готова сотрудничать. Поэтому я указала в отчете, что рекомендую ей проходить испытательный период психотерапии со мной с целью снизить риск, который она может представлять для детей при жизни в сообществе.

Я не давала Эмбер никаких поблажек. Меня все еще тревожило, насколько легко она сняла с себя ответственность за серьезные злодеяния и что она холодно все отрицала несмотря на страдания жертв (особенно Саммер), которые не выходили у меня из головы. Я сильно сочувствовала потерпевшим, в то время как моя работа заключалась в оценке и лечении преступника. Как писал Винникотт, мне предстояла эмоциональная битва с самой собой. Я должна была бороться с гневом и разочарованием, не позволяя им управлять нашими сеансами, и мне нельзя было забывать, что сама Эмбер – тоже жертва. Этот аспект также требовалось рассмотреть.

В случае с Эмбер было особенно важно избежать враждебности, которая может запросто возникнуть между психотерапевтом и пациентом. В труде о судебной психотерапии Эстела Уэллдон называла это «садомазохистскими отношениями» [30] . Все жестокое обращение Эмбер в итоге было обусловлено чувством никчемности и одиночества. Это заставило ее искать утешения единственным известным ей способом: применять насилие к уязвимым детям, над которыми она могла властвовать. Если бы я начала спорить с Эмбер или стала в ее глазах очередной авторитетной фигурой, желающей на нее надавить, я бы только усилила негатив. Искусство психотерапии заключается в том, чтобы держать перед пациентом метафорическое зеркало, в котором он сможет увидеть собственную проблему (в данном случае – крайне деструктивные модели формирования отношений), а не воспроизводить эту самую проблему. Нужно не угодить в эту ловушку. Психотерапевт должен действовать как свидетель, а не как судья, позволяя пациенту самостоятельно исследовать наиболее скрытые и постыдные части своей личности. Задача психотерапевта при этом – не поддаваться искушению вступить в сговор или впасть в осуждение.