Чтение онлайн

— И что же случилось с «Акулой I»? — спросил Зо.

— Десперо ушел на покой и продал ее мне.

Казалось, что больше Бостон ничего не скажет. Он отщипнул кусочек от нового табачного брикета, набил трубку, зажег ее и выпустил длинную струю сладкого дыма.

— Это было в восемьдесят пятом, — заговорил он, — в самый расцвет лодочных перевозок. Я решил, что смогу совершать по два рейса за сезон. Суда выходили из Пор-де-Пе, и я отправился во второй рейс в июне. Это была моя первая ошибка. Пора ураганов еще не настала, однако вероятность их возникновения уже существовала. И я это знал. Но у меня появилась идея, что, плывя к Кубе, я мог бы воспользоваться восточными пассатами.

Мундштуком Бостон начертил в воздухе карту, обозначая струями табачного дыма призрачные береговые линии.

— Вот самый северный порт Гаити, — показал он. — А это побережье Кубы. Обычно капитан берет курс на Багамы и подходит к Флориде с востока. — Бостон провел трубкой по лицу. — Но я решил, что сумею обмануть береговую охрану США и из Варадеро подойти с юга.

Капитан стал посасывать мундштук, и огонек трубки освещал его глаза снизу.

— «Акула» была обречена с самого начала, — проговорил он. — Из Венесуэлы пришел холодный фронт, а я, дурак, вообразил, будто это хороший знак.

— А на самом деле? — спросил Зо.

— За нами гнался ураган «Боб», — сказал Бостон. — Ветер скоростью шестьдесят узлов. Такой способен сдуть волосы с твоей головы. Он застал нас в открытом море между Кубой и Флорида-Кис [71] . Мы привязали себя к мачте.

Бостон рассказал Зо, что «Акула» отважно боролась шестнадцать часов кряду, пока не заглохли двигатели.

— Это было отличное судно, — произнес капитан, глядя вдаль, будто вызывал погибший корабль из небытия. — Оно обогнало бурю на два дня, но та бушевала неделю. Оба двигателя вышли из строя, грот-мачта раскололась. «Акула» пронесла нас сквозь шторм, но теперь мы очутились во власти океана. В нашем распоряжении были только кливер и треснувший руль.

— И что же вы сделали?

Бостон глубоко затянулся, над его головой поднялся сладкий дым и унесся назад, в море.

— Единственное, что было можно сделать, — сказал он. — Начали дрейфовать. Нас сильно снесло к востоку, и я опасался, что мы проскочим мимо Большого Абако [72] и попадем в Атлантику, где затеряемся навсегда. Но нас спасло прогулочное судно на Кисе. Багамская яхта прицепила нас к себе и отбуксировала во Фрипорт.

Повисло долгое молчание.

— А я-то думал, вы доплыли до самого Бостона, — заметил Зо.

Капитан перегнулся через планшир и выбил горящий табак из трубки в море. От воды поднялся небольшой дымок.

— Когда таможенник во Фрипорте спросил нас про порт назначения, парень, который был на борту, начал кричать: «Бостон!» У него там жила семья, и, видимо, это было единственное известное ему место за пределами родной деревни. Это сильно рассмешило багамские портовые власти. Они конфисковали мое судно, а меня окрестили Бостоном.

Зо лежал, прислонившись спиной к мешкам с углем, пока они пересекали морские воды, а заодно и лес всей его жизни. В лунном свете он видел маленькие речушки, сбегающие с холмов, и широкие галечные дельты на пляжах, там, где реки впадали в море.

Утром шли вдоль суровых белых утесов. Небо было чистое, вода просвечивала на тридцать футов в глубину. На Гранд-Кайемите пылали костры, напротив уютно расположился среди холмов опрятный, нарядный Пестель. Мимо проплывали гавани — в сущности, не более чем трапы, выдвинутые в море, словно пиратские «доски смерти»; разрушенные бетонные площадки, наполовину затопленные, точно руины древних портов; галечные пляжи, не менявшие облик со дня сотворения мира, где в прибое резвились голые ребятишки. «Акула» шла мимо песчаной отмели под неспокойными послеполуденными небесами, и с юго-запада подул резкий холодный ветер. Бостон приказал поставить паруса, и Соломон со знанием дела взялся за шкоты.

При свете дня Зо увидел, что матросы выглядят безбилетниками на собственном судне. Они ходили босые, в трусах-боксерах и ветровках. Но сами они были добродушными, со здоровым цветом лица и крепкими белыми, словно жемчуг, зубами. Капитан носил жидкую, бесформенную, как кустарник на косогоре, бороду, торчавшую во все стороны.

Бостон привел их в бухту в защищенном от ветров Барадерском заливе, где Соломон разделся догола и нырнул в бирюзовую воду. Зо тоже скинул одежду и прыгнул вслед за ним. Вода была такая прозрачная, что он видел темные тени их членов, покачивающиеся на песчаном дне. Под шлюпкой паслась стайка желтых спинорогов. Молодой человек подплыл к заросшему манграми берегу и побрел по мелководью. Вдали от других деревьев, на небольшом выступе над морем, он заметил авиценнию, сверкавшую только что распустившимися цветами, чистыми, как снег. Зо сорвал четыре цветка, похожих на колокольчики, решив, что когда-нибудь он опять увидит Анайю и подарит их ей.

Они вошли в отделяющий остров Гонав от полуострова южный пролив при сильном волнении. Прибрежные воды бороздили маленькие рыбацкие лодчонки, у горизонта неуклюже разворачивался красный танкер. Вечером «Акула» бросила якорь в мангровой топи, на спокойной воде. Якорем Бостону служили четыре связанных проволокой автомобильных аккумулятора с прикрепленной к ним цепью. Соломону было не под силу справиться с этой штукой в одиночку, поэтому Зо поднял ее с палубы и перебросил через планшир, словно спортсмен, толкающий ядро. Они дождались, пока закончится цепь, и долго дрейфовали в тишине, с заглушенными двигателями.

— Там, внизу, один песок, — сонно пояснил Бостон. — Якорю нужно какое-то время, чтобы зацепиться.

Пока команда готовилась ко сну, в эстуарии [73] воцарилась ленивая атмосфера. Носовую палубу пересекла горделивая голубая выпь, похожая на печального патриарха мангрового побережья. Бостон, Соломон и Зо забрались в гамаки, а Колибри неохотно встал на первую вахту, беспрестанно жалуясь, что Бостон — единственный антильский капитан, который настаивает на вахтах.

— Ты ведь не адмирал гаитянского флота, — проворчал он.

Ночи на море короткие, и вскоре команда снова бодрствовала под парусами в бесконечный синий предрассветный час. «Акула» зашла в леоганский порт, чтобы взять груз баночного меда, несколько ящиков поздних манго и дюжину мешков с углем. Купили шесть кружек пива, чтобы выпить сообща; первую ледяную кружку опорожнили на воде, каждый чувствовал себя на волнах капитаном, свободным от проклятий и изнуряющей нищеты этого острова.

Зо на носу корабля страдал от любовной тоски. Он говорил только о девушке и о том, что никогда не повторит прежнюю ошибку. В прошлый раз его рабочая одежда и жалобы на лихорадку произвели неблагоприятное впечатление. Теперь он представлял себя героем-любовником былых времен, который носит новую рубашку, часы на запястье и душится одеколоном.

В полуденный зной поравнялись с Карфуром [74] , и вдали, под бесцветным небом, замаячил пестрый хаос столичной застройки. Розовые многоэтажные дома, желтые рестораны и белые церкви Порт-о-Пренса плавились в невыносимой жаре. У побережья полыхали мусорные свалки, и холмы были окутаны дымом. Зо вытащил из кармана письмо Анайи и в сотый раз перечитал его, пытаясь выхватить из сумбурной панорамы города силуэт школы медсестер.

Он мысленно рисовал себе их совместное будущее в городе. Дом с деревянной дверью и крышей, защищающей от дождя, огородик с кукурузой и голубиным горохом. Водопровод им не понадобится, потому что Зо будет носить чистую воду ведрами из ручья. Ему представились чадящая в сумерках керосиновая лампа и тело возлюбленной в неверном свете. Они обойдутся без газа и электричества и смогут жить, довольствуясь малым. Зо уже видел, как зимними воскресеньями они с Анайей допоздна дремлют в объятьях друг друга, словно обитают в раю, а не в нищете.