Чтение онлайн

— Максим, — мама поймала меня на кухне при очередной смене блюд. — Ты как, сынок? Как твои дела? Как ресторан? Как твоя кухня? Ты ничего не рассказываешь, редко звонишь…

Я хотел бы чаще, но, видимо, нас с ней на вынужденном расстоянии держит по-прежнему моя неуверенность, прошлая с ней грубость и мой стыд.

— Все хорошо, нормально, мама. Как обычно. Работа, безусловно, нравится, наверное, потому что работаем на себя. Коллектив подобран мной лично, так что там вообще к ребятам претензий нет. А кухня? В данный момент я пересматриваю меню — к Новому году, на праздничную ночь, хочу внести некоторые изменения, мы… Отчаянно пытаемся пробиться. Стараемся и не отступаем. И, ты знаешь, у нас кое-что выходит и неплохо получается.

— Ты с Наденькой? Я весь вечер за вами наблюдаю. Господи, — прикладывает руки к своим щекам, смешно придавливает лицо и уточкой вытягивает губы, — кто бы мог подумать! Ну кто? Максим Морозов и Надежда Прохорова! Вы — красивые ребята. Молоденькие и… Господи! Немного смешные, невинно неуклюжие. Мы вас смутили, да? Надя, бедненькая, теперь сидит с Галей, не поднимая глаз.

Что ей ответить? Что еще сказать? После моего освобождения мы практически не видимся с матерью — все как-то мельком, впопыхах, в моменты родительского наставления или осознания-прощения, или в торопливые минуты, когда они с отцом в моей домашней камере проведывают меня. Я — плохой сын, неблагодарный, видимо, такой гнилой ребенок… Сука! Но:

— Мам, я очень хочу тебя обнять.

Она молча расставляет руки и ждет меня. Я подхожу, заключаю ее в свои тиски и осторожно приподнимаю. Она как будто ойкает, затем кряхтит и тихо приговаривает:

— Максим, Максим. Теперь вижу, что «все нормально»! Теперь спокойна, что ты не обманываешь, не врешь мне. Расскажи хоть что-нибудь, сынок. Мы так давно не виделись, зайчонок.

Зайчонок! Совсем не Зверь, а трусливый жалкий заяц — вот кто я, Надежда! Детское смешное прозвище, словно из той, прошлой, беззаботной жизни. Я не виделся с Шевцовыми… Давно! Мама права. С ней — семь дней, с Димкой — пять, с отцом — всего лишь три, а вот с Наташкой — два полных года с небольшим, в количестве трех месяцев! Я всегда считаю эти наши «дни». Не знаю, что это? Сыновий, братский долг или что-то не в порядке с совестью. Но не останавливаюсь и такой подсчет однозначно веду…

Не вру и не обманываю, но все-таки недоговариваю, а это почему-то именно сейчас сильно гложет сердце мне. Я ведь так и не смог сказать родителям, что окончательно разорвал все связи с бывшей, с ее трехлетним сыном, с не моим Ризо! Не сообщил отцу и матери о том, что не намерен обелять свою запачканную в сажу и копоть фамилию как раз из-за этого ребенка, чтобы не испортить ему жизнь. А вот сегодня, сейчас, здесь, на кухне у Андрея Прохорова, мне хотелось бы об этом со своей матерью поговорить. Не знаю, как начать, как поведать, даже не уверен стоит ли, но я очень хорошо помню наш эмоционально тяжелый разговор о безоговорочном доверии и о безуспешных попытках его заново получить. Господи! Он, этот разговор, наша с ней беседа на повышенных тонах, ни на минуту не затыкаясь, настоящим революционным манифестом прокручивается беспрерывно в голове.

— Мам, — мягко опускаю ее на пол.

— Да, Максим. Что, детка?

— Мы можем поговорить с тобой наедине? Сейчас, например, здесь? Это возможно? Или, может быть, на улице? Это предпочтительнее, я покурю, — усмехаюсь, — очень хочется курить, а Надька следит, фиксирует количество выкуренного, и я своими успехами пока не очень радую ее. Неподдающийся Зверь!

— Конечно. Если это удобно, давай выйдем. Максим! Ты меня пугаешь? Что-то нехорошее произошло? — испуганно задает вопросы. — Что-то криминальное? Господи, сынок!

— Нет-нет. Но это очень срочно, а для меня, к тому же, принципиально и чересчур важно. Я с отцом пока не говорил об этом, но, думаю, что придется. Но, — беру ее за руку и осторожно перебираю хрупкие музыкальные пальцы, — я помню о том, что ты мне говорила… Ну… Тогда… Когда я только-только освободился. Про доверие, помнишь? Про то, что я так необдуманно его утратил… Ну, со своей семьей…

— Господи, Максим, — она кривит свое красивое лицо как будто собирается плакать, — я пожалела миллион раз о том, что тогда тебе кричала. Я — мать, а ты — мой старший сын! Ты никогда не выходил из круга доверия. Это даже не обсуждается, зайчонок! Ты слышишь меня? Я… Прости!

— Что за слезы? — отец заходит на кухню. — Сын довел? Максим, сдирай штаны! Баста! Хватит мать изводить. Что такое, в самом деле?

Вижу, что не злится, а наоборот, улыбается и на публику играет.

— Родной, мы выйдем с Максом, — мама останавливается и подбирает подходящую причину нашего ухода, — на улицу покурить.

Отец изображает изумление и удивленно поднимает брови:

— Леди, с каких пор «вы» курите, родная? Это что-то новенькое или ты решила меня еще больше поразить?

— Юрочка, — она подходит к папе, притягивает его за шею и что-то тихо произносит в ухо, а до меня доносится только, — лады, родной?

Шевцов по-детски, молча, одобрительно кивает, затем направляет свой взгляд на меня и как будто о чем-то важном безмолвно предупреждает, а я опять слышу наставления Смирняги:

«Макс, не просри очередной удар!».

— Прохладно, — мама кутается в свое пальто и поднимает воротник. — Студёно. Стыло.

— Зима, — пытаюсь что-то сверхумное выдавить из себя. — По календарю и по расписанию…

— Максим, сынок, не юли. Пожалуйста, я тебя прошу. Ты…

Отец сказал ей? Никак в этом не разберусь. Тогда, после моего освобождения, или, возможно, позже? Сообщил «приятную» новость или нет? Он ей сказал, что меня лишили прав или только про развод успел доложить?

— Мам?

Она приготовилась меня, по всей видимости, очень внимательно слушать и понимать.

— Меня лишили родительских прав, мамуля. Еще тогда, когда я был в тюрьме. Если помнишь, мы с женой развелись, а потом Гриша…

— Господи! — прикрывает рот руками, запечатывает, намереваясь больше не издавать ни звука. — Что ты такое говоришь?

Сейчас она мычит и беспорядочно крутит головой, и от меня неспешно, ровным, чеканящим шагом, отходит. Отходит. Отходит. Отходит. Твою мать! МАМА, СТОЙ!

— Мам, я тебя прошу…

Остановилась, а затем с той же скоростью возвращается ко мне. Медленно, как будто бы с оглядкой и нескрываемой неуверенностью. Если честно, отпустило-отлегло!

— Максим… — вижу, слышу, чувствую, что она не понимает суть того, что я только что сказал.

— Так получилось! Мадина во многом меня обвиняла, чего я на самом деле не совершал. Но, — вставляю дымящуюся сигарету в зубы, освобождаю руки, чтобы ее схватить, — слышишь? Мам, слышишь? Просто до конца послушай.

Втягиваю адский дым и, прищурившись, смотрю на нее сверху вниз:

— Все это неправда! Наглая ложь и стопроцентная клевета. Есть надежные подтверждения, Велихов говорит даже о каких-то свидетелях и неопровержимых доказательствах, о том, что я ни в чем не виноват. Мам, все было сфабриковано, подстроено, сыграно, как по нотам. Ты понимаешь? Как по нотам! Ты же музыкант! Без фальши, четко, строго, в такт, ритм и темп. Я тогда, — теперь шепчу, жонглируя губами с сигаретой, — ничего не поджигал! НЕ ПОДЖИГАЛ!