Любовница Иуды
Шрифт:
– А ведь это Петруха по кличке Зелот. Он был в тот первый вечер у Марсальской в особняке.
Только без вранья!
Вечером мы наконец встретились со своим героем в холостяцкой квартирке Ирнега Тимса. Вряд ли стоит подробно описывать эту встречу: вся она до последнего жеста использована в книге, так или иначе. Конечно, мы волновались ужасно, как никогда в жизни, и ни на секунду не могли избавиться от чувства, будто снимся сами себе наяву, не в силах осознать, что являемся свидетелями великого чуда, такого будничного и в то же время незримого: сидим, пьем водочку, слушаем предателя номер один о своем детстве в Кериофе, о Марии Магдалине, об Иисусе и земле обетованной. Но счастье какое-то неполное, ибо до конца не верим, хотя понимаем, что верить надо, иначе не только роман не стоит писать, но и вся наша жизнь лишится тайны и продолжения – зачем тогда жить на этом острове? Красивый сильный человек читал наизусть целые отрывки из Ветхого завета на арамейском языке, на иврите, и музыка чужой речи убеждала крепче любого довода. Но когда мы попросили гостя приоткрыть завесу над образом его двухтысячелетнего существования, он наотрез отказался – даже если бы помнил. Всему, мол, свой срок. И всё же, опрокинув стакан красного вина, он подкинул для романа несколько деталей, но предупредил:
– Только без вранья. С меня достаточно Левия-Матфея…
Мы поспешно поклялись быть добросовестными в слове. Возможно, зря клялись. Потом прочитали Иуде главу из романа «Мастер и Маргарита» нашего любимого писателя Михаила Булгакова – о Христе и Пилате. Наш гость слушал внимательно и даже немного побледнел. В конце сказал:
– Записано хорошо. Но это не мой раввуни. Разве мог такой жалкий человек перевернуть весь мир?
На те страницы, что были посвящены лично ему, и вовсе обиделся. Попросил налить водки – ухнул её одним глотком – и резко поднялся из-за стола: дескать, у него на сегодня назначена встреча с Вениамином Кувшинниковым. Мы и этому поверили, только нервно и глупо хохотнули на прощанье.
Закрыв двери за гостем, мы бросились к редакционному магнитофону, спрятанному под газетой на тумбочке, рядом с накрытым столом: запись была в полном порядке. И тогда мы поняли: на самом верху к нам благоволят, и, может быть, даже поощряют. Ведь им ничего не стоило уничтожить следы состоявшейся уникальной беседы – это умеют делать даже простые колдуньи, вроде Марсальской…
Два духа одного тела
– Возможно, ты уже успел заметить одну особенность нашей жизни, косвенно связанную с твоим именем. Никто у нас и не поморщится, если ты в сердцах назовешь его Каином или Иродом. Бабки костерят этими именами своих внуков. Но попробуй кого-нибудь обозвать Иудой – последний негодяй бросится на тебя с кулаками. Почему?
– Хочешь обидеть? За евангельского Иуду я не отвечаю. Это на совести апостолов.
– А Иисус?
– Не совсем таков. Но более-менее похож.
– Как тебе наш Тотэмос?
– Я будто попал в свою древнюю Иудею. Кругом одни патриоты и учителя. Боюсь, что и конец будет тот же…
– Ты посетил гробницу Великого Островитянина?
– Следователь Джигурда водил на экскурсию… Ничто не ново под колесом луны! Эти скифы талантливо крадут отовсюду понемногу и выдают за своё. Кто он такой, ваш Великий Островитянин?
– Когда-то он действительно был мой. Казался посланным свыше вождем и пророком. В школе я вообще боготворил его. Как и положено! Потом даже пытался сопоставлять его жизнь и деятельность с Писанием. Вспомни: Иегова разрешил Навуходоносору срубить могучее дерево господства Бога. На корень дерева были наложены железные и медные узы – до будущего разрешения ему расти. Это случилось в дни последнего царя – Седекии. Потом пошли, по словам Иисуса, определенные времена – период существования без божественного дерева. Их срок указом в книге пророка Даниила и составляет семь времен. Это 2520 лет… Не буду утомлять тебя подсчетами. Кончились эти смутные времена в тот самый год, когда деятельность Великого Островитянина достигла своего пика. Вспыхнула первая большая война, начатая каинитами. Сбывались предсказания о последних днях, а именно: восстанет народ на народ, царство на царство, и будут голод и мор, землетрясения по местам, умножения беззакония…
– Думаю, твои привязки истории к Писанию не очень нравились Веберу?
– Тебе уже Ксения рассказала? Да, он приходил в ужас от моих изысканий. Даже поставил на одном собрании вопрос о моем пребывании на сходках. Я тогда был молод, и мне простили. Лично ко мне Вебер относился заботливо, по-отечески. И я к нему соответственно. Хотя имелись у нас разногласия. Великого Островитянина он считал злейшим врагом человечества. На этой почве Вебер постоянно конфликтовал с властями острова. А я исходил из принципа: кесарю – кесарево… Вспоминал сказанное апостолом Павлом: каждый пусть остается на своем месте. Вполне разумный компромисс. Не надо лезть в политику. Вебер обвинял Великого Островитянина в разрушении церквей. Я возражал: не он разрушил, а его ученики. Разве Иисус не говорил: разрушу сей храм и в три дня построю новый? А чем лучше, казалось мне, наша церковь? Та же торговля, только свечами, крестиками и ладанками, то же фарисейство, угодничество перед людьми в рясах, поклонение рукотворным иконами… Да ведь и сам Вебер выступал против всего этого!
– Как ты смотришь на то, чтобы я организовал «Общество друзей Иуды»? Можно называться и «Свидетелями Иисуса».
– Не паясничай. Об этом я тоже часто спорил с Вебером. Он делал основной упор на Иегове и часто забывал про Христа, они оба как бы сливались у Вебера воедино. Я же хотел некоторого разграничения. Для меня Христос был, прежде всего, Сыном Человеческим, а уж потом Божьим. А Вебер все человеческое в нем как бы не принимал в расчет. Наша община стала смахивать на некий иудаистский филиал веры. Моя островитянская натура не могла с этим мириться.
– И вы разошлись, как в море корабли?
– Быстро ты наших словечек нахватался. Произошло наихудшее, даже вспоминать об этом – как Сократу пить цикуту. Дело вот в чем: Вебер давно сидел на крючке у секретной службы безопастности Тотэмоса. Я тоже был на заметке. Но ко мне относились благосклонно: я их устраивал. Однажды меня вызвал к себе Ферапонтов – он тогда руководил этой службой, и прямо в лоб заявил: у нас, мол, имеются все права запретить деятельность организации. Но у вас, сказал он, есть выход – добиться переизбрания Вебера и самому стать надзирателем. Дайте нам, говорит, имена наиболее рьяных его сторонников и защитников, и мы с ними интеллигентно потолкуем, а вы поговорите со своими людьми. Я знал, что со службой безопастности не шутят. И сделал всё, как велел Ферапонтов: ради спасения общины! Был уверен, что смогу оживить её деятельность, очистить от рутины и привлечь молодых островитян. Вебер же своей непримиримостью мог все погубить. В общем, я деликатно побеседовал со старейшинами и теми старшими из мужчин, кто поддерживал мою линию на обновление. Они согласились. Ферапонтов со своей стороны поработал с приверженцами Вебера: припугнул их в свойственной ему манере сытого льва. В конце концов, на областном собрании выбрали меня, причем с солидным перевесом в голосах.
– Ну и в чём здесь трагедия? Неужели Вебера это убило?
– Именно так! Я и не думал, что он настолько честолюбив. Публично назвал меня раскольником и как говорится, хлопнул дверью: создал свою инициативную группу, можно сказать нелегальную. При всем своем уме Вебер был наивным человеком. Вскоре меня снова вызвал к себе Ферапонтов и предупредил: что группа Вебера становится опасной, но применять к ней силу власти не хотят, чтобы не сделать их страдальцами в глазах Запада. Поэтому я должен честно написать всё, что думаю о своем бывшем надзирателе, вспомнить его безыдейные высказывания о Великом Учителе, а также в адрес руководителей центральной и местной властей. Короче, отречься от него. Я воспротивился. Тогда Ферапонтов намекнул, что моя связь с Марией Залетновой может из тайной сделаться явной: заинтересованные люди донесут до нужных ушей – и жены и общины. Я возразил: мол, у него нет, и не может быть никаких доказательств, это чистой воды шантаж, – и Залетнова, утверждал я, просто подруга школьных лет, которую мне хотелось вовлечь в организацию, но у меня ничего не получилось, и мы расстались навсегда. Он засмеялся и вытащил из стола несколько фотографий, где я нежно обнимаю Марию. Потом включил магнитофонную запись одной из наших встреч. Впервые мне тогда захотелось убить человека. Мелькнуло даже подозрение, что Мария работает на него. Я понял, что из этой ловушки не выкарабкаться. Смириться с возможным уходом жены и потерей влияния в общине я бы ещё смог. Но дети… Я ведь по ним до сих пор тоскую… Ну, а что дальше, ты, наверное, знаешь. Группу Вебера, как известно, прикрыли. Что-то у него в нервах заклинило, и его упрятали в психушку. Из лечебницы он вышел как раз в тот день, когда меня убили. Вебер связал мою гибель с политикой, простил мне все грехи, облил себя бензином и устроил самосожжение возле памятника Великому Островитянину. Умер в больнице от ожогов.
– Глупо. С ним все понятно. А скажи мне: Мария любила тебя всерьёз или просто так… роман? Что тебе сердце подсказывало?
– Тогда мне казалось, что и вправду любит. Сейчас – сомневаюсь. К тому же, она хоть и присутствовала на двух наших собраниях, но не прониклась. Призналась, что будто какая-то сила выталкивает её со сходок в Зале Царства. Дескать, даже дурно ей делается… Но я её любил ещё с пятого класса.
– А почему ты не женился на ней?
– Скажу откровенно: своей женой я её не мог представить. Знал ведь, какая молва за ней тянется. А тут ещё мой брат…
– Он-то здесь при чём?
– При том… Мне кажется, что братец невзлюбил меня еще в утробе матери. Мы ведь с ним близнецы, однояйцовые. Я появился на свет первым. Врачи говорили, что братик мой уже в зародыше проявлял плохой характер: поспешил вытолкнуть меня наружу. Выходил я в этот мир с трудом. Но Яшка – еще труднее. На семь минут задержался! Шёл он при родах ногами вперед. И от этого потом слегка прихрамывал. А тогда его еле спасли, и мама чуть не умерла. Делали кесарево сечение. Может, поэтому меня она любила больше. Яшка втайне страдал и ревновал… Думаю, со всем этим и связана его дурацкая идея личного пространства, которое якобы надо обязательно застолбить, чтобы стать счастливым. Ему всё время казалось, что я претендую на какую-то его долю. И он всё делал наперекор, лишь бы на меня не походить. Если я, например, с удовольствием уплетал манную кашу, он отпихивал тарелку. Одно время я не верил в Бога и любил Великого Островитянина. Яшка же наоборот: усиленно и часто вслух читал Библию, демонстративно ходил в церковь, дома молился перед едой – словно дразнил меня. Очень был дружен с дьяконом Родионом, который постоянно захаживал к нам, приносил гостинцы. Но меня от Шойгина просто воротило.