Любовные драмы русских принцесс. От Екатерины I до Николая II
Шрифт:
Когда смотр окончился, цесаревич Константин вместе со своим приятелем и со свитой вернулись во дворец. Продрогший Иван Калагеорги едва дождался, когда за ним закрылись двери и он оказался в хорошо натопленном вестибюле. Вот тут и случилась беда… Он хотел ответить на какой-то вопрос цесаревича, заданный по поводу парада, но почувствовал, что язык не слушается. В ответ смог промычать лишь что-то нечленораздельное. Язык отнялся.
Цесаревич обеспокоенно переспросил, заметив неладное, встряхнул приятеля за плечи, мол, что с тобой. И тут же распорядился пригласить немедленно лекаря.
Ивана Христофоровича хотели проводить в отведённые ему покои, но тут он стал опускаться на пол, и его едва успели подхватить офицеры свиты цесаревича. Стало ясно, что вдобавок ещё отнялись ноги.
Отнесли в комнату, уложили в постель. Лейб-медик осмотрел Калагеорги, но тот ничего не мог понять. Решил собрать консилиум. Но ничего не дал. Никто из лекарей ничего не мог понять.
Необходимо лечение, срочное лечение, но какое, где?
Калагеорги написал на бумажке, что хочет лечиться только в России. Решили отправить его в Железноводск. В ту пору курорты Кавказских минеральных вод только начинали свою работу.
Некоторое время Иван Христофорович остался в гостях у цесаревича, а в 1820 году, когда общее состояние позволило сделать переезд, его отправили на лечение в Железноводск. Лечение помогло лишь частично – Калагеорги смог нормально ходить, боли в ноге прекратились, говорить он тоже мог, но тихо, а память полностью не восстановилась. Пришлось подать прошение об отставке. Отставка была принята. Император назначил вполне достойную пенсию.
Известно, что Елизавета Григорьевна ухаживала за супругом в Железноводске. Сначала она вывозила полюбоваться живописными окрестностями в коляске, а затем выводила на прогулки. Сложная местность для прогулок. Ведь все лечебные учреждения, как правило, размещались на склонах горы Железной в Железноводске и горы Машук в Пятигорске. Разве что Ессентуки на равнинной местности. Но там курорты возникли чуть позже. Так что прогулки давались нелегко, но уход за больным был обеспечен самый лучший. Император постоянно интересовался состоянием здоровья. Часто присылал курьеров с подарками и письмами цесаревич Константин Павлович, но Иван Христофорович никак не реагировал на это и не мог уразуметь, кто проявляет о нём заботу.
К сожалению, подробностей о том, что было дальше, не сохранилось. Поправился ли Калагеорги? Вернулся ли к государственной службе?
Ну а что касается самой Елизаветы Григорьевны, то известна, например, история с её портретом, написанным знаменитым художником Боровиковским по заказу Александра Николаевича Самойлова. Об этом портрете я упоминал в начале очерка.
Так вот сын Елизаветы Григорьевны, Константин Иванович Калагеорги, заявил однажды, что на портрете изображена его родная «мать – дочь Светлейшего князя Потемкина-Таврического, а со стороны матери – тоже высокоозначенного происхождения».
Что бы там ни говорилось, но ни сама Тёмкина, ни её дети не могли не знать правды о том, кто была их мать и бабушка. Такое скрывалось от общества, но скрыть от самих детей и внуков вряд ли можно было, поскольку сам Александр Николаевич Самойлов был весьма близок ко двору. Он ведь присутствовал на венчании своего дяди и государыни.
Сын Елизаветы Григорьевны, Константин Иванович, в 1880-е годы решил продать, что поначалу оказалось делом почти невозможным. Купить его тогда никто не решался. Позднее этим занялся внук Тёмкиной, мировой судья Николай Константинович, который снова обратился к Третьякову: «Портрет моей бабушки имеет втройне историческое значение – по личности художника, по личности моей бабушки и как тип красавицы восемнадцатого столетия, что составляет его ценность совершенно независимо от модных течений современного нам искусства».
Портрет Боровиковского интересен тем, что художник, в манере письма которого было уделено особое внимание деталям, особенно украшениям на портретах, цепочка на шее Тёмкиной выписана так, что сам медальон скрыт одеждой. Это говорит о том, что художник указал на какую-то тайну. Тайну же эту он не мог не знать, ведь он столько написал портретов самой государыни. Вячеслав Сергеевич Лопатин отметил, что на двух портретах, написанных Боровиковским, «мы видим молодую женщину, черты лица которой напоминают отца, фигура – мать». То есть черты лица напоминают Григория Александровича Потёмкина, а фигура – императрицу Екатерину II. Боровиковский случайностей в своих портретах не допускал.
Наконец сын написал самому основателю знаменитой картинной галереи Павлу Михайловичу Третьякову, который в 1881 году открыл для народного посещения свою знаменитую картинную галереи, ныне всем известную как Государственная Третьяковская картинная галерея.
«Имея великолепный портрет моей матери работы знаменитого Боровиковского и не желая, чтобы это изящное произведение осталось в глуши херсонских степей, я совместно с сыном моим решились продать этот фамильный памятник и сделать его доступным, как для публики вообще, так в особенности для молодых художников и любителей живописи. Ваша галерея картин известна всем, а потому обращаюсь к вам с предложением, не угодно ли вам будет приобрести эту драгоценную вещь».
Но и тут всё сложилось не сразу. Живопись XVIII века была в то время не в моде. Лишь в 1907 году вдова Константина Ивановича Калагеорги сумела продать портрет видному московскому коллекционеру И. Е. Цветкову. В 1925 году портрет Е. Г. Тёмкиной был передан в Государственную Третьяковскую галерею. А в 1964 году Третьяковской галереей был приобретён и портрет Елизаветы Григорьевны, именуемый «Портрет Тёмкиной в образе Дианы».
Портрет Елизаветы Григорьевны Темкиной. Художник В. Л. Боровиковский
Елизавета Григорьевна Тёмкина умерла на 79-м году жизни 25 мая 1854 года. Дата кончины её супруга неизвестна. В Википедии говорится лишь, что умер он не ранее 1841 года.
По данным Вячеслава Сергеевича Лопатина, «потомство её (Тёмкиной-Калагеорги. – А. Ш.) живёт и по сей день».
Трагическое супружество старшей внучки Екатерины II
Великая княжна Александра Павловна (1783–1801)
На Санкт-Петербург опустилась мартовская ночь 1801 года. Промозглая ночь, ветреная, ненастная. Постепенно затихал Михайловский замок, ещё толком не обжитый, пропахший свежими красками, пугающий причудливыми переходами. Замок угрюмый и мрачный, хотя вот уже второй месяц обживала его императорская семья, перебравшаяся сюда в начале февраля трагического 1801 года.
В покоях императрицы Марии Фёдоровны всё погрузилось в сон. Прочитав молитву, императрица с трудом прогнала от себя мысли о старшей дочери Александре, находившейся в далёкой, чужой стране и носящей странное наименование палатины венгерской.
Потоком шли письма о том, что находится старшая дочь в тяжёлом состоянии.
Беспокоили мысли и о державном супруге, императоре Павле Петровиче. Что-то вокруг него творилось непонятное, пугающее. Чувствовала она сердцем, что плетутся какие-то интриги, что окружают государя люди бесчестные, жестокие и бессовестные. Вот и дверь к нему в покои несколько дней назад зачем-то забили – объяснили, что по его личному распоряжению. Так ли это?
Истекал день 11 марта. Мария Фёдоровна, перекрестив небольшой портрет дочери Александры, забылась наконец тревожным сном.