Любовные драмы русских принцесс. От Екатерины I до Николая II
Шрифт:
Портрет императрицы Марии Фёдоровны. Художник В. Л. Боровиковский
Она не слышала, как в час ночи, уже 12 марта, в покои буквально ворвался офицер и, разбудив шталмейстера Сергея Ильича Муханова, состоявшего при её особе, доложил взволнованно, срывающимся голосом:
– Император умер!
– Что? Что вы говорите? – с ужасом спросил Муханов, пытаясь осмыслить сказанное. – Что случилось?
– Апоплексический удар! – пояснил офицер.
Наконец смысл слов дошёл до Муханова, и тот махнул рукой – мол, свободен. Встал, привёл себя в порядок. Нужно было докладывать императрице. Самому? Нет, сам идти не отважился, решил разбудить старшую статс-даму графиню Шарлотту Карловну Ливен, воспитательницу детей императорской четы и ближайшую подругу Марии Фёдоровны, особу, по словам современника, «большого ума и твёрдого характера, одарённую почти мужскою энергией».
Ей сподручнее докладывать о случившемся императрице, теперь уже вдовствующей. Какое страшное слово! Какое нелепое слово! Вот ведь только несколько часов назад было всё иначе… А вот теперь графине Ливен нужно идти сначала обрушить ужасную весть, а затем утешать Марию Фёдоровну. Да легко ли утешить?!
Графиня Ливен отреагировала на сообщение сдержанно и тотчас стала собираться к императрице. Было уже около двух часов ночи, когда она вошла в опочивальню к Марии Фёдоровне и, остановившись у постели, осторожно тронула за плечо.
Императрица вздрогнула, приподняла голову, воскликнув:
– Кто это? Что случилось?
– Это я, ваше величество!
– О-о-о… Всё ясно, – проговорила она скорбно. – Из Венгрии весть. Александра умерла…
– Нет, государыня, не она…
– О-о-о! – снова протянула императрица, почти с ужасом. – Тогда император!
Графиня не ответила, только кивнула головой.
Мария Фёдоровна тут же поднялась с постели и бросилась к двери, которая вела в спальню императора, даже не надев башмаки и чулки. Графиня побежала за ней и набросила салоп на плечи. И тут вспомнила, что дверь в спальню уже несколько дней как заколочена. Она не знала, что сделано это по наущению фон дер Палена, которому Павел Петрович слишком доверял. Она выскочила в другую комнату, через которую можно было попасть на внутреннюю лестницу и в кабинет государя, но там стоял пикет лейб-гвардии Семёновского полка, и перед ней часовые скрестили штыки, не допуская в покои государя.
– Пустите меня, пустите! – восклицала государыня, но часовые, несмотря на то что у них самих на глазах были слёзы, лишь отговаривались тем, что пускать не велено.
Капитан Волков, лично известный императрице и пользовавшийся «особым её покровительством», был вызван часовыми, но только руками развёл – не в его силах было нарушить приказ своего начальника – участника заговора.
Но он, по крайней мере, вёл себя уважительно, а вот услышавший шум и выглянувший из императорской опочивальни Платон Зубов грубо крикнул, хотя и узнал Марию Фёдоровну:
– Вытащите вон эту бабу.
Великан Евсей Горданов подхватил императрицу и вынес прочь, отправив назад, в её покои.
Она снова сделала попытки прорваться к мужу, но тут снова в нужный момент оказался омерзительный тип барон Беннигсен, высокий, сутуловатый, с неприятным, отталкивающим лицом. Он нагло и цинично заявил:
– Мадам, не играйте комедию.
Оставим удручённую горем императрицу перед пикетом гвардейцев и обратим внимание на странную её фразу, касающуюся дочери – великой княгини Александры Павловны.
Гвардейский полковник Николай Александрович Саблуков, реставрировавший в своих воспоминаниях события той страшной для императорской семьи ночи, пояснил эти слова императрицы Марии Фёдоровны так:
«Около этого времени великая княгиня Александра Павловна, супруга эрцгерцога Иосифа, палатина венгерского, была при смерти больна, и известие о её кончине ежечасно ожидалось из Вены…»
И далее он рассказал о том, что Мария Фёдоровна с часу на час ждала известие о судьбе дочери Александры. Уже совсем скоро стало известно, что ждала неслучайно. Сердце матери – вещун. 11 марта 1801 года великой княгини (в замужестве ставшей палатиной венгерской) уже не было в живых – она ушла в мир иной 4 марта, за шесть дней до гибели своего отца от рук заговорщиков. Просто известие ещё не успело дойти из далёкого Будапешта до стен Петербурга. Александра Павловна ушла в мир иной, подтвердив печальное пророчество своей великой бабки императрицы Екатерины II относительно судеб русских великих княжон, между прочим, сделанного именно по поводу её рождения. А сказала государыня, что «ничего не может быть несчастнее российской Великой Княжны».
Старшая внучка императрицы Александра родилась 29 июля 1783 года, и великая бабушка, которая полностью управляла всем, что касалось потомства своего сына, назвала её в честь любимого своего внука Александра Павловича Александрой Павловной.
Вскоре после рождения Александры Екатерина II писала своему постоянному европейскому корреспонденту барону Гримму:
«Моя заздравная книжка на днях умножилась барышней, которую в честь её старшего брата назвали Александрой. По правде сказать, я несравненно больше люблю мальчиков, нежели девочек…»
Но отчего же такая немилость к дочерям сына, к своим внучкам? Нет, вовсе это не немилость, а что-то другое. Здесь скорее переживание за их тяжёлые судьбы, в которых повинны весьма и весьма немилосердные и к ним, да и к их братьям законы Российской империи, заведённые ещё императором Петром I.
Екатерина, ни словом не осуждая тех законов, на что, увы, не имела права, предвидела, что у её сына Павла Петровича «дочери все будут плохо выданы замуж», умалчивая, что к такому именно повороту приводит требование дурного закона. И будут им сопутствовать драмы и трагедии, «потому что ничего не может быть несчастнее российской Великой Княжны».
А всего у Павла Петровича и Марии Фёдоровны было четыре сына и шесть дочерей. Правда, одна из дочерей, Ольга Павловна (1792–1795), умерла в трёхлетнем возрасте. Смерть детей в ту пору не была большой редкостью. В младенчестве дети умирали часто, порой и не по одному ребёнку в семьях. А поскольку детская смертность была высока, в младшем возрасте документы на детей выдавались при достижении ими пяти лет.
Предубеждение против внучек у императрицы было настолько сильным, что это на первых порах отразилось на её отношении к Александре Павловне, во всяком случае, если даже и не на отношении, то на отзывах о ней. Так, кабинет-секретарь императрицы Александр Васильевич Храповицкий (1749–1801), действительный тайный советник, сенатор, в своих записках отметил, что она об Александре Павловне говорила, мол, растёт «ни рыба ни мясо», притом прибавляя: «Александра Павловна существо очень некрасивое, особенно в сравнении с братьями». И оценивала выше вторую свою внучку Елену, которую считала «гораздо умнее и живее» в полугодовалом возрасте, в отличие от двухлетней Александры.
Но к четырём годам Александра словно незримо переродилась, и государыня изменила своё отношение к ней, даже стала писать ей коротенькие записочки – свидетельство тому, что великая княжна уже в 4 года разумела грамоту. Во всяком случае, читать небольшие тексты была в состоянии. Сохранилась записочка государыни-бабки от 12 марта 1787 года – Александре три года и восемь месяцев:
«Александра Павловна, приятно мне всегда, что ты умница, не плачешь, но весела; будешь умна, тобою будут довольны. Спасибо, что ты меня любишь, я сама тебя люблю…»