Чтение онлайн

День тот, поистине значимый в имперской России, – 6 декабря 1834 года, день Николы зимнего, небесного покровителя императора Николая, и праздновался он весьма помпезно. Начинался с торжественного молебна в придворной церкви, а завершался пышным балом. Вся петербургская знать в тот праздничный декабрьский день стекалась к Зимнему дворцу. Улицы и площади близ дворца буквально запружены дорогими каретами с фамильными гербами и гайдуками на запятках.

К слову, Пушкин не счёл для себя возможным явиться в день тезоименитства Государя во дворец. И раздумья свои по этому поводу поведал лишь немому «собеседнику» – дневнику: «Завтра надобно будет явиться во дворец – у меня ещё нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами – молокососами 18-летними. Царь рассердится – да что мне делать?»

Нежелание ехать во дворец вовсе не в отсутствии мундира, а в самой возможности облачиться в него, столь ненавистного поэту. Вот и свояченица Коко замечает, что Пушкин «сказался больным, чтобы не надевать мундира».

«Я всё-таки не был 6-го во дворце, – вновь признаётся в дневнике поэт, – и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта». Видимо, император Николай всё же смягчился, и ни фельдъегерь, ни лейб-медик Николай Фёдорович Арендт в дом на Дворцовую набережную посланы не были.

А Катенька не устаёт восхищаться: «Бал был в высшей степени блистательным, и я вернулась очень усталая, а прекрасная Натали была совершенно измучена, хотя и танцевала всего два французских танца… Она танцевала полонез с императором; он, как всегда, был очень любезен с ней, хотя и немножко вымыл ей голову из-за мужа, который сказался больным, чтобы не надевать мундира. Император ей сказал, что он прекрасно понимает, в чём состоит его болезнь, и так как он в восхищении от того, что она с ними, тем более стыдно Пушкину не хотеть быть их гостем; впрочем, красота мадам послужила громоотводом и пронесла грозу».

Отдадим должное Екатерине Гончаровой: она наблюдательна, хорошо владеет пером и не ленится это делать, особенно в письмах к старшему брату.

Итак, своим тактом и обаянием Натали в тот вечер сумела отвести возможные неприятности, грозившие мужу.

Катенька счастлива, да и настроение у неё радостное, приподнятое, словно и не было прежних печалей, скучных тягостных дней! Ей хочется говорить, говорить без устали: «Мы уже были на нескольких балах, и я признаюсь тебе, что Петербург начинает мне ужасно нравиться, я так счастлива, так спокойна, никогда я и не мечтала о таком счастье, поэтому я, право, не знаю, как я смогу когда-нибудь отблагодарить Ташу и её мужа за всё, что они делают для нас, один Бог может их вознаградить за хорошее отношение к нам».

Забегая вперёд, так и хочется воскликнуть: сумела-таки Катя «отблагодарить» Пушкиных, да ещё как!

В декабре того же 1834-го с фрейлиной Гончаровой приключился пренеприятный казус. Пушкин столь возмущён тем происшествием, что описал его в дневнике: «В конце прошлого года свояченица моя ездила в моей карете поздравлять В.К. (речь идёт о великой княгине Елене Павловне. – Л.Ч.). Её лакей повздорил со швейцаром. Комендант Мартынов посадил его на обвахту – и Кат. Ник. принуждена была без шубы ждать 4 часа на подъезде. Комендантское место около полустолетия занято дураками; но такой скотины, каков Мартынов, мы ещё не видали».

Не раз бедной Екатерине Николаевне придётся ловить на себе косые взгляды придворных дам, их мелочные знаки неуважения к «выскочке-провинциалке», непонятно за что «одарённой» фрейлинским шифром!

Однако, сёстры Гончаровы довольно быстро привыкли к Петербургу, к его насыщенной, полной удовольствиями светской жизни, и почувствовали себя истинными петербурженками. Вместе с младшей Ташей и её прославленным мужем-поэтом (барышням никак нельзя без сопровождения!) появляются на домашних вечерах, на всевозможных торжествах и увеселениях.

Вот лишь некоторые из тех зимних балов, где семейство Пушкиных-Гончаровых видели вместе: 6 января – на маскараде в Зимнем дворце, где кавалеры предстали в мундирах времён царствования Павла I; 7 или 8 января – на балу у графа Алексея Бобринского; 31 января – на дипломатическом рауте у графской четы Фикельмон. Недаром и Надежда Осиповна, мать поэта, не преминула с лёгкой укоризной заметить: «Натали много выезжает со своими сёстрами…»

Ничто не может омрачить настроения Екатерины, даже полученная весною 1835-го весть о кончине родной бабушки Надежды Платоновны, урождённой Мусиной-Пушкиной. «Мы узнали вчера от Пушкина, – пишет она, – который услышал это от своей матери, о смерти Бабушки, однако это не помешает нам поехать сегодня вечером на “Фенеллу”. Царство ей небесное, но я полагаю, было бы странно с нашей стороны делать вид, что мы опечалены, и надевать траур, когда мы её почти не знаем».

Довольно-таки характерный штрих к образу Катеньки – что ж, горькое известие не заставит ни её, ни Александру отменить посещение оперы. И тому тотчас находится оправдание: «почти не знаем». Быть может, имела место затаённая обида, ведь бабушка Надежда Платоновна изволила пенять внучкам, что они, уехав в Петербург, бросили в Москве больного отца без попечения. Письмо то было адресовано в Зимний дворец на имя Екатерины Загряжской с просьбой «покорнейше доставить Катерине Николаевне Гончаровой». Посему, видно, обиженная укором бабушки, старшая её внучка столь бездушно, что не делает ей чести, и приняла скорбную весть.

Вид с балкона квартиры Пушкиных-Гончаровых на Неву и Петропавловскую крепость. Фото Л.А. Черкашиной. 2009 г.

…Пушкин и три сестры. Как часто отныне их видели вместе в театрах, на балах, званых обедах! И верно, то было многим непривычно: встретить одинокого прежде поэта в окружении трёх граций. По сему поводу в свете немало злословили и подтрунивали. Но, пожалуй, самая известная острота, что перелетала по светским гостиным, вызывая неизменные улыбки, принадлежала Жоржу Дантесу. Так, однажды Дантес, встретив Пушкина с женой и двумя свояченицами при входе в бальный зал, весело воскликнул:

– Voila? le pacha a? trois gueues (вот – трёхбунчужный паша)!

Шутку француза, где его, главу семейства, окрестили «главой гарема», Пушкин оценил: он от души хохотал.

На самом деле, и Пушкин о том ведал, трёхбунчужный паша по «Табелю о рангах» соответствовал генерал-аншефу армии Российской империи. Сам же бунчук – знак власти – являл собой древко с привязанным хвостом коня или яка, почитался у османов штандартом до создания регулярной армии и флота.

На верху древка красовался набунчужный знак – металлический шар или полумесяц, а ниже крепились конские хвосты, иногда заплетённые в косы и окрашенные в синий, красный и чёрный цвета. Впереди османского паши (коли тот исполнял обязанности визиря) оруженосцы торжественно несли бунчук, на конце коего развевались три конских хвоста, посему-то визирь имел титул трёхбунчужного паши. А вот перед самим султаном несли уже бунчук с семью хвостами!

…Да, поначалу беззаботно-весёлый и остроумный Жорж нравился Пушкину, а озорные его шалости и ребячества забавляли. И Дантес на правах доброго приятеля принят был в дом поэта.

Вновь, как в юные годы, три сестры вместе и неизменно обращают на себя внимание. Так, Софья Карамзина, сообщая брату Андрею в Париж о прошедших своих именинах и перечисляя гостей, кто приехал её поздравить, упоминает о «невообразимых талиях» и красоте всех сестёр: Пушкиной и Гончаровых.

Удивительно разнятся мнения современников о внешности Екатерины Гончаровой, словно речь идёт о разных людях! И если Софья Карамзина восхищена её изяществом, то барон Павел Вревский, деверь милой Зизи, не усматривал его в Катрин Гончаровой, уподобляя её… «ручке от метлы». Что и говорить, весьма оскорбительное сравнение! Зато он же, барон Вревский, «знаток женской красоты», иного мнения об её младшей сестре: «…На балах дворянства жена Пушкина – замечательная из замечательнейших среди столичных красавиц».