Чтение онлайн

Он уже потерял всякую надежду увидеть сегодня великую княгиню, когда из-за куста жасмина вдруг вышел какой-то мальчик. Это была она. Она дрожала всем телом, дивясь сама тому, что осмелилась уйти.

– Мне удалось ускользнуть, несмотря на моих фрейлин и прислужниц.

Ухватившись за протянутую руку Станислава, она легко прыгнула в экипаж. Лошадь пошла, а юный влюбленный рассеянно подобрал поводья, охватив другою рукой свою спутницу за талию.

Экипаж был узкий, дорога столь неровна, что толчки все время швыряли легкий экипаж, заставляя Екатерину невольно прижиматься к Станиславу еще теснее. Но словно по молчаливому уговору их колени встретились под кожаным фартуком и мягко ласкали прикосновением друг друга. Екатерина трепетала от страсти в его объятиях. Позабыв про все, он уже не следил ни за лошадьми, ни за колесами. Приблизительно за версту от города на дороге стояла брошенная тележка. Лошадь испугалась ее и бросилась в сторону. Экипаж опрокинулся, и влюбленные очутились на земле.

Без единого вздоха Екатерина лишилась чувств на грязном шоссе. Видя, что она побелела, став белее лепестка жасмина, Станислав вообразил, что она умерла.

Екатерина! – воскликнул он весь в слезах. – Зачем судьба лишила меня счастья, не дав мне даже испытать его?

И он зарыдал, бросившись на сырую землю. Как мучительно было видеть ее глаза закрытыми!

– Дорогая, любимая, откройте ваши глазки!

Бьется ли еще ее сердце под шелковым камзолом? Где- то носятся теперь ее мечты? Жалобными восклицаниями, отрывистыми словами пытался он вернуть ее к жизни; как ребенок, придумывал он бессвязные слова. Но Екатерина оставалась глуха к его зову.

Осмелев от окружающего одиночества, влекомый ее лицом, которое не противилось теперь ему, он прижимался губами к ее пухлому рту. И о чудо! Эта первая ласка заставила Екатерину придти в себя. Она широко раскрыла удивленные глаза.

– Значит вы действительно любите меня? – спросила она простодушно-кокетливо.

– До боли, до слез! – отвечал он.

Таково было это предисловие страсти, боязнь, всегда предшествующая любви, когда жадные тела сдерживаются нетерпеливым желанием, а дух порабощен телом. Эти золотые часы похожи на спелый плод, готовый сорваться с дерева.

При помощи нежных слов Станислав увлек Екатерину к своему другу, английскому консулу Томасу Ротону, чей домик, украшенный голландскими тюльпанами, находился неподалеку и был всецело предоставлен ему для его любовных утех. Все еще оглушенная, послушная судьбе, она молча позволила увлечь себя туда.

Отдав свое нетронутое тело, Станислав получил взамен жадную нежность. В этих пылких объятиях он впервые узнал ту всевозрастающую радость, которая ошеломляет человека, заставляя забыть все. Он навсегда ревностно сохранил память об образе своей любовницы, полюбив ее с преданностью, которой суждено было не гаснуть никогда.

– Я люблю так страстно, что чувствую, что произойди в моей любви какая-либо перемена – я стал бы самым несчастным человеком в мире, потерял бы всякую энергию и смелость, – пишет он в своих мемуарах.

Екатерина была инициатором всех любовных забав, и Станислав открыл перед нею свою чуткую душу, все свои слабости, колебания и безграничную веру в фатализм.

Она глядела на свою задремавшую жертву: ее пальцы слегка касались его, лаская, как касаемся мы, пораженные неожиданностью, лаская какую-нибудь редкостную, неизвестную нам чудесную ткань, которую раскинул перед нами просто бродячий торговец. В тени, отбрасываемой задернутыми занавесками, проследила она округлую линию почти чересчур пышных бедер и сладострастную линию живота, напоминавшую по форме лиру. Останется ли навсегда это первое обладание новинкой, к которой никак не привыкнуть, как и к смерти?

Новичок, вошедший в жизнь Екатерины, предстал совершенно безоружным перед слишком прозорливыми очами своей возлюбленной. Кто задумал уверять, что любовь близорука? Этому трудно, верить. В то мгновение, когда мужчина, устав, чувствует легкое раздражение против той, которая его лишила мужской силы, ум удовлетворенной женщины становится особенно острым и прозорливым. Так и Екатерина смотрела теперь на того, кто только что забылся сном, восстанавливая утраченные силы, и яркой молнией все ее существо пронзила радость, так как она чувствовала себя владычицей.

Внезапно она заметила с искренней вполне радостью, что первобытная утеха, которая обыкновенно порабощает женщину, обострила в ней ум и зародила новую властную мысль – быть правительницей. Тело ее было пылко, но душа холодна; ее чувства отнюдь не отвлекли ее от жажды славы, которая давно обуяла ее душу, а заставили лишь жить в ней горделивое желание властвовать. Отныне ее честолюбивая натура будет подсказывать ей выбор избранников, усыпив в конце концов ее совестливость. Останься она в Германии, она стала бы верной супругой какого-нибудь немецкого князька, окруженная целой оравой пискунов с вечным новорожденным в придачу. Она просидела бы всю жизнь у супружеского очага, не узнав и не проявив скрытой в ней гениальности.

Жизненные силы кипели в ней ключом. Ее бесчисленные и непостоянные любовники поддерживали в ней эти силы, давшие ей потом возможность энергично управлять государством, Она не знала нежности, ей не нужны были идеалы, в ней абсолютно отсутствовала мистика; это была чистая материалистка, возносившая лишь для виду свои молитвы. Она чувственно царила над этой страною, где хитрые женщины, хранимые судьбою, больше любившие начинать, чем кончать, – управляли этим слегка изнеженным народом, который был добрым христианином и мазохистом в то же время.

Думала ли Екатерина о своем первом любовнике здесь, в этой комнате, убранной цветами, такой чистенькой бело – розовой с ситцевыми обоями, покрытыми лаком, увешенной легкомысленными гравюрами за подписью какого-то Хогарта? Сравнивала ли она поцелуи Сергея с поцелуями Понятовского? Иногда ласка так напоминает другую ласку; другой голос, который казался забытым, вдруг снова раздается в ушах, а обмен поцелуем вызывает воспоминание о других устах…

Удивленный собственным довольством, Станислав не потрудился узнать, осталась ли довольна и его возлюбленная. Будь он по природе обольстителем и опытным в делах любви, ему, может быть, удалось бы удержать Екатерину и сохранить за собой свой трон.

Но Екатерина была слишком молода еще, чтобы находить вкус в том, чтоб стать просто любовницей. Успехи триумфирующего неофита не привлекали ее к нему, а наоборот, отдаляли.

Она призналась как-то сенатору Елагину, что пользовалась мужчинами постольку, поскольку они стоили чего-нибудь; а использовав, она хотела бы просто кидать их в огонь, как старую сломанную мебель.

Стояло начало лета 1757 года. Великий князь был прав: Екатерина держалась теперь еще более прямо, взор ее блестел, посадка головы выражала сильную волю. Что придавало ей это душевное равновесие? Любовь ли, расцвет ли физических чувств дали ей такую веру в себя и такую удивительную непринужденность и уверенность голоса и жестов. Насторожившиеся придворные, видя медиков с ланцетами в руках, постоянно окружавших императрицу, не противились Теперь Екатерине; а она прекрасно знала слабость каждого и эксплуатировала ее в свою пользу. Привлеченные ее молодостью, они преклонялись перед дерзновенной. Даже сам канцлер Бестужев не колебался более; он желал заслужить ее благосклонность и послал ей через Понятовского важное известие.

– Кто идет?

– Музыкант великого князя, – отвечал юный поляк, проходя мимо часового, закутавшись в венецианский плащ и нахлобучив на голову белый парик. Неслышно стучал он, держа под мышкой скрипку, пробираясь по извилистой потайной лестнице, которая вела прямо в потайной будуар Екатерины, устроенный ею, чтобы принимать своих друзей после родов.

Эта потайная комната была убрана бержаркой, обитой оранжевым бархатом, большими зеркалами, ширмами и несколькими стульями, и отделялась от кровати Екатерины огромным пологом, который можно было затянуть наглухо так, что импровизированная приемная совершенно была незаметна даже для глаз самого подозрительного наблюдателя.