Чтение онлайн

В хронике того времени читаем: «Лестад в 1850 году законом монастырского пансиона в Тулузе приговорен к пожизненной каторге за изнасилование и убийство несовершеннолетней служанки. Начальница одной школы — монахиня уличена в наказании детей посредством сажания их на раскаленные плиты. Две монахини-учительницы в департаменте Аллье в наказание заставляли детей лизать раскаленное железо». Похоть и садизм в паре всегда ходят. Верховные чины духовенства не лучший пример подавали. О папе Иоанне XXIII ходили слухи, что он обесчестил до 200 жен, вдов и девушек, а также многих монахинь. А Бонифаций VIII сделал двух племянниц своими любовницами. Александр VI устраивал ночные балы, где царила полная разнузданность и участвовали знатные дамы. Папа Пий III имел от разных метресс не менее 12 сыновей и дочерей. Красивейшие куртизанки Италии нигде не были такими частыми гостями, как на папском дворе. Самые знаменитые папы эпохи Ренессанса страдали сифилисом. У Юлия II на всем теле не было места без «признаков разврата». Он никого не мог допустить до поцелуя ноги, так как нога его была разъедена сифилисом.

А знаете историю беременного Папы Римского? Да, да, вы не ослышались, дорогой читатель, Папа Римский забеременел самым что ни на есть человеческим, а не чудотворным способом от одного влюбленного кардинала, который из-за собственных интересов молчал, конечно, что Папа — самая что ни на есть женщина, из кости и крови и из адамова ребра сотворенная. Хитрая бестия, эта немка Гильберта — Иоанна была. То ли равноправие женщин, так сказать, эмансипацию, на шестнадцать веков раньше, чем следовало, хотела учредить, то ли собственное честолюбие удовлетворить, то ли возможности свои актерские продемонстрировать, только, переодевшись в мужское платье, уселась она на папский престол самым законным выборным образом и сидела на нем целых два года, пять месяцев и четыре дня! А как же, летописцы все точно подсчитали!

Наверно, долго еще правила бы эта Иоанна, мороча голову одним кардиналам, любя других и подставляя туфлю для поцелуя всем верноподданным. Судьба распорядилась так, что раньше времени в неподходящем для этой цели месте бременем разрешилась. И прямо стыд-то какой — в Риме, во время крестного хода, в гуще толпы молящихся, конечно, к их вящему ужасу. Конфуз, конечно, преогромный, на века. Но под инквизицию эта незадачливая папесса не попала, не успели святейшие свою оплошность исправить, вскоре после родов незадачливый Папа умер.

Но с этого времени, сказывают, в Риме такой вот обычай процветал: прежде чем в Ватикане какого Папу Римского на трон посадить, на менее престижный стульчик он должен сесть, с круглой дырочкой посередине, а дьякон снизу рукой осязает его естество. Что и говорить, метод этот оказался хорош, действенен, ведь с этой поры ни одна баба в Римские папы не пролезала.

О сладострастии высочайших служителей храма божьего, не ограничивающих себя в плотском чувстве, история наслышана немало. И их истории — одна другой похлеще. Кардинал Родриго, имеющий пятерых детей, долгое время находился в плотской связи с некоей Розой Ваноцца. В шестьдесят лет его страсть не только не утихает, но приобретает все более изощренные формы. Ему хочется кровосмешения. И вот, оставив свою любовницу, он все свое внимание и преступное желание обращает на собственную дочь Лукрецию Борджиа, вовлекая в это преступное чувство и своего сына Цезаря. И прелестница Лукреция, не особенно противясь и сама чувствуя в себе порочные наклонности, становится любовницей и отца, и брата. Потом, войдя во вкус порока, она захочет соблазнить еще и другого своего брата, Гифри, но ревнивый Цезарь хладнокровно убил брата. Конец был ужасен, из всей семьи в живых остался только брат Цезарь, вся семья была отравлена сильнейшим ядом. Цезарю удалось спастись, приняв ванну, наполненную горячей бычьей кровью. По-видимому, она вытянула яд из отравленного организма.

Похоть и преступления всегда стояли очень близко друг к другу. Ведь, принося в жертву фанатизму красавицу мавританку, еврейку или свою соотечественницу, суровый духовный инквизитор XVI века в какой-то мере удовлетворял свое сладострастие. В человеке, как в тигре, кровожадность и чувственное наслаждение живут рядом.

Вот до каких безобразий протестантское и католическое духовенство докатилось! В православии, конечно, таких безобразий поменьше было, но и здесь особой суровости ни к монахиням, ни к монастырской жизни не проявляли. Во всяком случае, Евдокия могла свободно в церковь ходить и даже выезжать на богомолье, молиться там истово, иногда и по сторонам поглядеть на людей. И вот после десяти лет своего заточения, когда однообразие и монотонность жизни утомят, тем более любовью не заполненную душу, какая была у Евдокии, у которой материнство и супружество были отняты, а сердце одними молитвами не больно напитаешь, — вот и стала она с молчаливого разрешения иеромонаха иногда свои монастырские рясы скидывать и в светское платье облачаться. Но, конечно, мы не отрицаем, что были строгие монашенки, которые свои чувства исключительно Богу отдавали. Даже когда ко сну раздевались, то иконы платочками заслоняли, чтобы не унизить боженьку лицезрением своего мерзкого тела.

Были монастыри, в которых воспитанницам строго-настрого запрещали мыть половые органы, поскольку несовместимо, по их мнению, это занятие со служением Господу Богу. И бедные монастырские девочки разуметь не могли: отчего справедливый боженька их такими несовершенными сотворил и что им делать, когда… это самое наступает? Ну, какая смышленая девчушка, интуиции следуя, мхи и лишайники использовала, о «тампаксах» тогда не слышали.

Но нет худа без добра. Септические свойства лишайников давно известны в народной медицине. Благодаря этому намного меньше было заражений, чем, скажем, теперь.

Но, по нашему мнению, у таких ортодоксальных монахинь служение Богу, преклонение перед ним сильно на половую патологию смахивало. Так, канонизированная папой Пием II блаженная Вероника Иулиани, желая выразить поклонение агнцу божьему, клала с собой в постель земного ягненка, целовала его и давала ему сосать свою грудь. А монахиню Бланбекин неотступно мучила мысль о том, что сталось с той частью, которая была удалена при обрезании Христа. И как ни крути, ни верти, а действительно признаем — ученые правы, когда утверждают, что «половой инстинкт — самый властный из всех инстинктов человека, за исключением более властного инстинкта самосохранения. Сильное половое влечение — это черта, которая присуща как человеку, так и животному».

А насколько он сильный, можно судить уже по тому, что святая Екатерина Генуэзская так страдала от любовного жара, который не могла удовлетворить молитвами, что бросалась на землю и кричала: «Любви, любви, я более не в силах терпеть!» А какая дикая похоть мучила святую Елизавету по отношению к младенцу Иисусу — описать трудно! Однако довольно, а то и мы в экстремализм отойдем.

Немало было и подлинно святых женщин-монахинь, посвящавших всецело себя служению Богу и людям с истинно христианской добротой и милосердием. Мы просто к тому все эти примеры привели, чтобы как-то оправдать нашу Евдокию, какой телесной мукой она мучилась, если высмотрела в церковной толпе пригожего майора Глебова, посланного в Суздаль для набирания рекрутов. Глебов, конечно, обратил внимание на не старую еще монахиню, которая, по слухам, была не кто иная, как сама бывшая русская царица. И не пристало бывшей царице в таком аскетизме жить, в холодной келье по ночам мерзнуть, и для согрева послал он ей сначала мех, за что получил благодарное письмо от Евдокии, а потом и сам ее постель согрел. И потом на следственной комиссии пятьдесят монахинь, жестоко поротых кнутом, а многих и насмерть запороли, будут утверждать, что Евдокия, не стесняясь их, открыто с Глебовым целовалась, а потом удалялась с ним в келью на многие часы.

Сам Степан Глебов на допросе показал: «Как был я в Суздали у набора солдатского, привел меня в келью духовник ее Федор Пустынный и подарков к ней через оного духовника прислал я, и сошелся с нею в любовь» [63] .

Но все это будет потом, а сейчас же любовь Глебова и Евдокии в полном разгаре, и иссохшее ее сердце расцвело и воспрянуло. Но Евдокия есть Евдокия, наверно, из-за этого и царь ее покинул: она вечно плачется и даже упоение любви превращает в какую-то жалобную молитву. Так, во всяком случае, выглядят ее письма к Глебову: ну прямо плач Ярославны у кремлевской стены — все у нее надрывно. Еще и не оставил ее любовник, все-таки боящийся жены и ответственности за свои амурные делишки, еще хаживает в Евдокиеву келью на любовные утехи, а она уже вопит и плачется, худшее предвидя. Как, оставить ее? Да за что же? Разве она не все сделала, не омочила слезами его руки и всех членов его тела и все суставчики ног и рук? Вот образчик ее письма Глебову: «Мой свет, мой батюшка, моя душа, моя радость! Неужели уже правда настал час расставанья? Лучше бы моя душа рассталась с телом! Свет мой, как жива останусь? Вот уже сколько времени сердце мое проклинает этот час! Вот уже сколько времени я непрерывно плачу! И день настанет, а я страдаю, и один только бог знает, как ты мне дорог! Почему я люблю тебя так, обожаемый мой, что жизнь мне становится не мила без тебя? Почему, душа моя, гневаешься на меня, да гневаешься столь сильно, что не пишешь даже? Носи, по крайней мере, сердце мое, колечко, которое я тебе подарила, и люби меня хоть немного. Друг мой, свет мой, моя любонька, пожалей меня! О, мой целый свет, моя лапушка, ответь мне. Не давай мне умереть с горя. Я тебе послала шарф, носи его, душа моя! Ты не носишь ничего из моих подарков. Или это значит, что я тебе не мила? Но забыть твою любовь? Я не смогу! Я не смогу жить на свете без тебя!» [64]

Сможет, сможет, и придется ей пожить без него еще целых десять лет, хотя любовничек уже изрядно охладел, и все больше и больше претят ему ее стоны, с любовными излияниями смешанные. Бедность и слезы — плохие спутники любви. А она, как раненая сука, как плакальщица над гробом, все засыпает и засыпает его своими жалостливыми посланиями: «Я умираю без тебя», «Как же ты не зароешь своими руками меня в могилу», «Почему ты меня покинул?», «Зачем бросил меня, сироту несчастную?», «Кто меня, бедную, разлучил с тобой?».

Девять таких фигурирующих в следствии писем будут подшиты к делу. Но как бы ни старались следственные власти, ни черта бы они не доказали, ведь письма были писаны не рукою Евдокии. Их под ее диктовку писала монахиня Капитолина. Но Глебов сам вырыл себе яму, пронумеровав каждое письмо и сделав на каждом письме пометку: «письмо царицы Евдокии». Это он, наверное, для потомков письма берег. В историю хотел войти: «Вот ведь как мою личность царица любила». А получилось совсем наоборот. Запороли сердечного, замучили насмерть.