Чтение онлайн

Конечно, охоту любила и Анна Иоанновна. Но не с таким размахом, как Елизавета Петровна. Анна Иоанновна, державшая всегда ружье у себя в комнате, любила стрелять из окна в пролетающую мимо птицу, серьезных же выездов на охоту не очень любила. В Газетах того времени сообщалось: в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 14 марта 1737 года читаем: «Ее величество всемилостивейшая государыня изволила потешиться охотой на дикую свинью, которую изволила собственноручно застрелить». И только в последний год своей жизни, как будто предчувствуя скорую кончину и, видимо, желая наверстать упущенное, устраивает большие охоты: на одной из них, за два месяца до ее смерти, было убито девять оленей, 16 диких коз, четыре кабана и 374 зайца.

У Елизаветы же Петровны охота — всегда великолепное зрелище, с шиком, размахом, множеством участников; неимоверное количество ловчих и доезжачих. Стаи собак с прирученными птицами. Ух, как же раньше охотились! Правда, и зверья было гораздо больше, не то что сейчас — раз, два и обчелся. Но сравнить все же с современной эпохой можно! Это же первомайский парад эпохи СССР, да и только! Такая же демонстрация сил, величия и могущества! Любовью к охоте Елизавета Петровна увлекла и свою племянницу Екатерину II, и племянника Петра II. Выезды на охоту напоминали стихийные бедствия. Петербург пустел, вымирал, а пятьсот экипажей тянулось из поместья в поместье, располагаясь на ночлег в лесах и степях. И не дай бог, если Елизавете Петровне покажется, что зверья в лесу маловато. Виноватым, конечно, окажется управляющий и получит хорошую взбучку, а может и своей должности лишиться. Так, неподалеку от Москвы оказалось слишком мало, по мнению Елизаветы Петровны, зайцев: управляющий не только не совсем цензурные слова, произнесенные царицей, услышал, но и в морду получил. «Следи за зайцами, каналья! Чего это они у тебя так плохо размножаются? Не зайчатиной ли ты и твоя семейка слишком увлекаетесь?» Но охотились также на волков и лисиц с английскими собаками. На пернатую дичь ходили с прирученными соколами и ястребами. Вот выступают молодые и сильные слуги в охотничьих ливреях. Красивы их золотые кафтаны, с золотой или серебряной перевязью, они в красных штанах, в горностаевых шапках и великолепных длинных, по локоть, лосиных рукавицах!

Со зверьем справлялись ружьями или рогатиной.

Охоты сопровождались бесконечными пиршествами, конечно, в старорусском хлебосольном духе! Разбивали палатки, слуги развязывали поклажи, доставали посуду и устанавливали на столах кушанья и бутылки. Иностранные послы быстрехонько подсчитали, во сколько обходятся казне эти охоты, где рекой льется вино. Дюк Лирийский писал: «Истребление вина во дворце царицы Елизаветы Петровны так велико и так дорого государству обходится» [140] . Но чего это они так о русской казне пекутся и печалятся, что в охотах уходит много вина? Видели ли вы когда-нибудь, чтобы на охотах не пили? Не смешите! Словом, пока царица охотилась, походные кухни не дремали. После каждой охоты шел веселый пир. А по окончании пира все отдыхали, а потом поклажи укладывались и ехали на новое место.

Для охоты за дичью использовались специально обученные птицы: кречеты, соколы и ястребы. Гончие собаки выгоняли птицу из кустов или из болота, а тут сокольничьи уже наготове держат кляпыши с кречетами, соколами и ястребами. На птиц надет клобучок, чтобы ловчая птица ничего не видела. Когда собаки спугнут птиц, сокольничьи снимают клобучок с глаз своей птицы, и та летит, нападая на дичь, умерщвляет ее и, возвращаясь, садится на свой кляпыш. Соколиная охота испокон веков была любимым занятием русских царей. В Коломенском — теперь это в пределах города Москвы, а тогда была птичья слобода — людям жилось не так хорошо, как соколам и кречетам, предназначенным для царской охоты. В светлом, теплом, длинном сарае стояли домики-клетки, для каждого сокола или кречета отдельно. В клетке были насесты, иногда даже из золота, на которых сидели птицы. Возле каждой имелся свой мальчик-прислужник, и у каждого был свой подсокольник, который обязан был выносить сокола на охоту, спускать и потом зазывать его назад. Имелся еще главный сокольничий, который вел надзор за всей охотой.

Соколов русским царям присылали со всех концов земли — даже персидский царь и турецкий султан. Если соколы были не ручные, а дикие, то их брали в науку, и по этой части русские сокольничьи были большими мастерами. Дрессировка происходила примерно так. К каждому дикому соколу приставлялись Два мальчика, которые сменялись через два часа. Один из них, сунув погремушку в клетку, беспрестанно гремел ею, а другой дергал сокола за шнурок, привязанный к его ноге, ни на минуту не давая ему покоя, и эта пытка длилась ночи и дни, ибо сокол — птица гордая и ее волю сломить не так-то просто. И вот совершенно изможденная птица настолько становится обессиленной, что позволяет взять себя в руки. Все — воля сломлена. Тогда его кормили, давали отдохнуть, а если он потом не смирялся и опять свою гордую прыть показывал, пытку начинали сызнова.

Второй этап учения сокола был в натаскивании. Ему надо было уметь по первому зову сокольничего прилетать с охоты и садиться на рукав. На головку ему накладывался колпачок, на ногу — цепочка. Про сокола говорили так: «Сила у тебя, как у орла, красота, что у лебедя, смелость, что у вепря».

И вот начинается соколиная охота. Все на конях, в зеленых и желтых полукафтаньях с вышитыми черными орлами на груди. Несколько охотников держали собак, другие с длинными арапниками в руках, сокольники держали в правой руке соколов с синими, красными и зелеными колпачками на головках. Охотники поворачивали коней и с гиком рассыпались по загонам. Они рыскали по кустам, кричали и били арапником. Собаки с лаем мчались в рощу. Этим гамом, шумом, лаем они вспугивали птиц, и те начинали с криком кружиться в воздухе. Наступала очередь соколов. С них снимали колпачки, цепи и… соколы полетели! И если на какую неповоротливую утку сокол упадет и вцепится в нее когтями — значит, он бракованный, не годится для охоты. Его будут еще продолжать учить или откажутся, и тогда его ждет убой. Хорошо обученный сокол не вцепится когтями в свою жертву, но долбанет ее осторожно клювом в голову. Теперь наступает очередь собак и охотников — подбирать добычу.

Соколиной охотой увлекались многие цари. Царицы любили больше псовые охоты. Петр I не любил никаких охот, а если его приглашали, говаривал: «Царю подобает быть воином, а охота есть занятие холопское». А когда помещик Короткин позвал царя на медвежью травлю, царь отвечал: «У меня есть и свои звери — и внешние и внутренние» [141] .

Елизавета же Петровна не гнушалась никаким видом охоты, начиная от зайцев и кончая травлей волков и медведей. Даже этих животных специально для нее разводили. Особенное приволье ей было с этой своей страстью в Подмосковье. Неподалеку была роща Волчье, где по ночам зимой выли волки, бывшие под специальной охраной царицы, и она часто выезжала поохотиться на них. Вот как описывает один из историков такую охоту царицы: «Ату его! Ату его! С пронзительным свистом, диким гиканьем, звучным тявканьем гончих, вытянувшихся в струну резвых борзых и оглушительным грохотом арапника мчалась с замиранием сердца шумная ватага рьяных охотников, молодцов-удальцов, оглашая затишье дворцовых волостей слободы, представляющий широкий разгул для утехи царевны, скакавшей на ретивом коне. Рядом несся любимый ее стремянной Гаврила Извольский со сворами собак борзых и гончих, в причудливых ошейниках, далее кречетники, сокольничьи, ястребинники со своей птичьей охотой, все на горских конях, со всем охотным нарядом по росписи: ястребами, соколами и кречетами. Охотничий убор служителей был: мундир сукна зеленого, лосиные по локоть рукавицы» [142] .

Уставшая, измученная после такой охоты, но довольная, словно сбросившая с себя все накопившееся напряжение, стресс, как говорят теперь, возвращалась Елизавета Петровна в свой дворец, чтобы… начать ночную жизнь, полную балов, маскарадов, театральных представлений и такую насыщенную, что мы просто не понимаем сетования Екатерины Великой на «ужасную скуку елизаветинского двора». И людей-то там интеллектуальных нет, одни собранные посредственности, и однообразие там, и скука, от которой мухи дохнут. Но нам кажется, будучи в это время очень несчастливой в личной жизни, Екатерина и воспринимала все под мрачным углом зрения несчастливой женщины. Иначе она, несомненно, нашла бы много прелести в ночной жизни императрицы Елизаветы, которая ночь превращала в день, а спать ложилась в пять часов утра.

Дворцовый распорядок дня и ночи очень насыщен. Тут и рожечники со своими дудками, музыка, которую Елизавета первая из цариц ввела во дворец, и театральные представления, на которых она хотя сама и не играла, но выполняла роль костюмерши, гримируя и одевая актеров-мужчин, исполнявших женские роли. Танцевала она превосходно, и по праву считалось, что лучше ее никто менуэт не танцует. Обожала маскарады, на которых появлялась почти всегда в мужских нарядах, и был у нее целый запас таких костюмов — от гвардейского офицера до пажа включительно. А поскольку имела очень стройные ножки, любила выступать перед придворными в роли такого бравого капитана в облегающих рейтузах. Если познакомиться с распорядком дворцовых празднеств, то не было там такого дня, в котором отсутствовала бы зрелищность. И комедии, и трагедии, и музыкальные концерты, и оперная музыка. И везде царица блистала, меняя за ночь платья по три, четыре раза, удивляя всех их богатством и большой стоимостью. А в это время Екатерина умирала от скуки и плакала не только по ночам, но часто и днем.

Насытившись охотой и ночными празднествами, удалялась наконец наша царица на покой что-то так в шестом часу утра. Но вот ей показалось, что в ее комнате довольно прохладно. Без зазрения совести или малейшей неловкости заберет она в свой альков роту гвардейских офицеров и придворных чиновников и прикажет им… часто и интенсивно дышать, дабы быстрее нагреть комнату. Ну, надышались офицеры духом царицыного алькова, удалились, пора ей на боковую. Не тут-то было. Неугомонная Елизавета Петровна не уснет, если ей старухи сказок не расскажут. Специально с площадей брали торговок и старух, чтобы те сказки и разные истории царице рассказывали. Под их рассказы и чесание ей пяток она засыпала. А когда царица спала, уже был день, но по Полицейскому мосту запрещалось ездить экипажам, чтобы стук колес и топот не разбудили императрицу, и плевать ей было, что это распоряжение парализовало конный транспорт, а значит, и дела чиновников, едущих по своим департаментам.

Вот уж для кого Россия была «моим маленьким хозяйством», так это для Елизаветы, хотя слова эти сказала Екатерина Великая, которая, несмотря на свои многочисленные и часто беспорядочные любовные связи, в распорядке дня была очень точной и пунктуальной и никогда не осмелилась бы нарушать принятый распорядок рабочих людей ради своих капризов.

Екатерина Великая, вставая очень рано, часов в шесть-семь, к старости в восемь, никогда не будила своих горничных и не требовала от них помощи с утра, одевалась сама, а если «проспал» топильщик печей, она не считала для себя зазорным самой затопить камин. Нас вообще удивляют и восхищают человеческие качества этой царицы. Мы в мировой истории таких не встречали. Ко всем слугам, даже самой низшей категории, от судомоек до вытиральщика пыли, она относилась с неизменной приветливостью, вниманием и доброжелательностью. А ведь у нее на плечах — вся Россия, но ее обычай был: никогда не показывать людям свое плохое настроение и не срывать на них свою злость. Вот бы поучиться малость этой черте Екатерининого не столько характера, сколько воспитания, даже самовоспитания нашим некоторым «новоиспеченным русским», у которых спесь раньше их выросла, и к «мелким людишкам», не имеющим ни роскошных автомобилей, ни вилл за каменным забором, они относятся с поразительным презрением. Девизом Екатерины было: «Хвалить вслух, ругать потихоньку». Ну и платили ей подданные тем же: они ее любили. Не правда ли, редкое качество по отношению к царствующим особам? Обычно просто боятся, а страх нередко и ненависть вызывает.