Чтение онлайн

Когда Елизавета Петровна выезжала, Петербург пустел на девять десятых своих жителей. Синод, коллегия иностранных дел, военная коллегия, финансовое управление, придворная канцелярия, все служащие при дворе и конюшнях с 80 тысячами человек и с 19 тысячами лошадей должны были следовать за государыней.

Не была она, в отличие от Екатерины Великой, домоседкой. Ей больше всего нравилось пребывать в имениях своих любовников. Побудет она, скажем, пару часов в имении Разумовского в Горенках, где особенно любила гостить, к полудню, глядишь, ее в Вишенках у другого фаворита видят, к вечеру развлекается в имении третьего. Это она только в последний год своего царствования прожила безвыездно в Царском Селе и пешком ходила в приходскую церковь, а так все больше жила в окрестностях Петербурга — Гостилище, Мужинке, Славянке, Приморском дворе. Любила и Аничкин дворец, специально выстроенный и подаренный Разумовскому, который потом продаст его Екатерине II, а та подарит Потемкину, а тот умудрится этот подарок за большие деньги опять продать Екатерине.

Екатерина Великая, будучи свидетельницей этой беспорядочной жизни царицы, недоумевала: «Как она может жить сразу со всеми четырьмя любовниками?» Так прямо, но довольно изящно выразилась об Елизавете Петровне: «Надо сознаться, что всякая другая на месте императрицы очутилась бы в затруднительном положении — уметь ладить с четырьмя и согласовать эти умы — работа не каждому по силам». Но большого ума, наверное, Елизавете и не требовалось. Да и в уме ли дело? Екатерине II непонятно было это магометанство Елизаветы, поскольку сама она имела тенденцию к «моно» и, имея бесчисленное множество фаворитов и меняя их часто, как перчатки, никогда скопом всех вместе не держала. Все по преимуществу шеренгой, по одному, и в этом отношении она моральности строго придерживалась, а Елизавету, о которой один историк сказал, что «она вся соткана для удовольствий», это не устраивало, ей магометанские обычаи подавай, по примеру турецких султанов. И вот, «живя в водовороте низких страстей, Елизавета огрубела до невозможности» и без счета в альков свой любовников разных мастей приглашала. Демократический альков императрицы Елизаветы никакому счету не подлежит. Кого только здесь нет! И денщик Петра I Александр Борисович Батурин. И если при великом государе он дальше денщика не пошел, то при Елизавете Петровне его карьера по кривой живо вверх поехала. Дороженька, слава Богу, проторена была, и для всех одна: сначала стань любовником, сдай экзамен в спальне императрицы, а там тебя возведут в сержанты, полковники, потом в генералы, а при благоприятственных обстоятельствах и большом усердии и фельдмаршалом можешь стать. Сколько при Елизавете Петровне новых дворянских родов из крестьянского происхождения развелось! Словом, денщик, ничем особым у Петра I не отличавшийся, у его дочери живо карьеру сделал и графский титул получил и звание фельдмаршала.

Многие благодаря Елизавете Петровне карьеру в жизни через спаленку ее сделали. «Рожа должна знать, что она рожа», — сказал мрачно великий писатель Антон Павлович Чехов. Елизавета Петровна полюбившуюся «рожу» превращала в «его превосходительство». Краснощекий, кровь с молоком крепостной крестьянин Лялин, не умевший подписать свою фамилию и подобранный императрицей где-то на дороге во время ее прогулки, получил титул статского советника. А певчий из крепостных Марк Полторацкий? Смотрите-ка, он уже в императорской капелле директорствует. А услужливый лакей, подающий на серебряном подносе ликеры, глядите, уже обер-гофмаршалом ходит. Конюх Вощин, смотрите-ка, всеми конюшнями, как полководец, командует!

Но все ее фавориты — из певчих, крепостных крестьян, слуг ли, возчиков ли, надо отдать им справедливость, сами с этими назначениями к царице не лезли. Это не фавориты времен матушки Екатерины Великой — скромность и ничтожество их главная черта. И внешне их услуги альковные выглядели вполне благопристойно. Снаружи императрица своих ночных кавалеров не выпячивала на всеобщее обозрение. Сделали свое ночное дело, отсыпайтесь днем в скромном закутке, на глаза дворянам не лезьте, как говорится, «сделал дело, спи смело». И, конечно, конюхи эти разные хорошо понимали это и свою холопскую рожу во дворцовых покоях не высовывали. Как-то незаметно стушевывались, без лишнего шума и сплетен. И правильно Елизавета Петровна делала, что такую тактику вела. Потому-то о ее распутстве меньше говорят, чем, скажем, о Екатерине Великой, хотя и количественно и качественно эта русская Мессалина далеко ее превосходила.

Но вот понемногу, то там, то сям, присматриваясь к жизни русской императрицы, посланники иностранные стали не очень лестные характеристики о моральности Елизаветы Петровны выдавать. Французский посланник де ла Шетарди так выразился: «Целый день занимается царица или помышлениями о новых любовных затеях, или же сидит перед зеркалом, наряжаясь то и дело то в одно, то в другое платье. Шуты и сальные анекдоты — преимущественно тема бесед Елизаветы. О какой-нибудь ничтожной безделице способна она толковать часами и ее первейшее удовольствие — кутежи в каком-либо захолустном доме терпимости или же в банях, разумеется, все это она производит инкогнито» [154] . Лукавствует придворный царедворец де ла Шетарди. Не все так плохо в «датском королевстве». Во-первых, шутов Елизавета Петровна не любила и во дворце их не держала. Во-вторых, не только платьями и оргиями занималась русская царица. А может, бравый царедворец впопыхах заскочил в другую эпоху и перепутал ее с Анной Иоанновной? Хотя нет. Не может быть. Анна Иоанновна в дома терпимости не хаживала, это нам точно известно. Может, автор имел в виду эпоху Римской империи? Тогда да, все сходится. Там рыжая красавица Мессалина, эротоманка, даже нимфоманка, никак свою страсть актерами и плебеями, не говоря уж о муже, грозном для других, но не для нее, Клавдии Тиберии, удовлетворить не могла, хаживала по ночам в дома терпимости и даже состязания проводила с известными своей выносливостью проститутками. И что же? Самая «сильная» проститутка, приняв в течение ночи 25 клиентов, чуть ноги и еще что-то для нее существенное не вытянула, а Мессалине хоть бы хны. Она только во вкус вошла. И не думайте, дорогой читатель, что она это все проделывала ради удовольствия. О нет, такой наивной-то она не была и умела приятное с полезным вполне сочетать: брала за свои телесные услуги огромные гонорары. Так вот, опровергнем авторитетное мнение царедворца Шетарди: Елизавета Петровна по домам терпимости не хаживала, не было такой надобности, и заявим Шетарди, что «высочайшее тело» русской царицы не нуждается в лишней грязи.

И двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны во много раз лучше десятилетнего Анны Иоанновны и только ненамного хуже тридцатилетнего Екатерины Великой. И нечего ее, нашу любвеобильную матушку-царицу, излишними помоями поливать. И почему это историки, знакомясь с интимной жизнью этой русской царицы, не принимали во внимание ее темперамент, а сразу, без разбора давай оскорблять ее, аж буквы от их писанин краснеть начали. Какими только эпитетами ее не обзывали — и «развратницей первой руки», и «солдатской подстилкой», и… нет, не можем мы повторять ошибки некоторых нервных историков, с психологией женской личности незнакомых. А то они бы знали, что существуют так называемые нимфоманки, для которых половое удовольствие — лучше всех благ на свете, и ничего они со своей натурой поделать не могут. А магометанские навыки мусульманских мужиков — у них от природы-матушки. С одним постоянным партнером они не очень-то счастливы.

Припадками невыносимой чувственности страдала французская королева Гортензия. Сейчас, конечно, наши сексопатологи, на Фрейде и Юнге воспитанные, нашли бы определение этому не поддающемуся обузданию взрыву дикого сладострастия и, вероятно, уже приличное латинское название ему подыскали бы. Раньше, по-крестьянски, это называлось просто: бешенство матки. К королеве Гортензии припадки приходили внезапно. Едет она, скажем, в карете с придворными дамами и службой на загородный пикник и вдруг где-то в районе Булонского леса почувствует невыносимое желание. Сама она называла такое свое состояние «уколами любви». И вот, изнемогая от уколов любви, она приказывает ехать карете вперед и ждать ее где-то за углом, а сама удаляется в ближайший лесок в поисках дровосека (вечно они там деревья рубили). Ну, и увидела, конечно: молодой мужик рубит дерево. Не говоря ни слова, королева приближается к молодцу и знаками приказывает ему удалиться с ней в близлежащие кусты. Но он, наслышанный о колдуньях, которые в лесу соблазняют молодых мужчин, кинулся наутек. Не тут-то было. Королева, подстрекаемая «любовными уколами», нагоняет его, с неимоверной силой хватает, тащит в кусты и там, лихорадочно дрожа, начинает одной рукой развязывать свои тесемки, другой освобождать из плена естество дровосека. Но он, вместо того чтобы обрадоваться такой оказии, вдруг дико завопил, вырвался из рук королевы и пустился что есть духу наутек — рассказывать своим товарищам о страшной колдунье лесной. Те, услышав версию о колдунье, отложили свои топоры в сторону и быстрым шагом направились к месту происшествия. Там в диких конвульсиях и наполовину спущенных панталонах вилась на земле королева. Увидев мужиков, она, снедаемая любовным жаром, с безумными очами и в кровь искусанными губами, радостно вскрикнула и бросилась им навстречу. Шестеро мужиков, чинно уставившись в ряд, терпеливо дожидались своей очереди, держа орудие производства наготове. Комиссар де Маршал, испуганный долгим отсутствием королевы, кинулся на ее поиски и увидел картину, от которой у него, как говорится, «дыханье сперло». Но с этого момента его ситуация при дворе стала до того невыносимой, что он вынужден был подать в отставку и уехать в Вену.

А Юлия, дочь известного Октавиана Августа, который в свое время Клеопатру и ее мужа Марка Антония до самоубийств довел! Ведь она, эта бедная Юлия, из-за своей нимфомании такие дикие муки терпела, пытаясь избавиться от этого, даже истолченными шпанскими мушками питалась, как иные дамы шоколадом. Каталась по земле, одежду на себе рвала, как кликушка какая русская, а потом, как помешанная, с затуманенным взором по римскому дворцу блуждала, выискивая для себя сексуальных партнеров. Ну, поскольку все придворные патриции уже были ею «испробованы» (а ее натура требовала разнообразия), то она не брезговала слугами и возчиками, и даже пленными немцами и рабами не гнушалась. Попадется ей, скажем, в дворцовых лабиринтах какой смазливенький юнец, она стилет ему к груди приставит и зловеще зашипит: «Кошелек или жизнь?» Ой, пардон, дорогой читатель: «Ложись или я сейчас начну с себя одежды срывать и закричу, что ты меня хотел изнасиловать». Ну что бедному делать оставалось? Для спасения своей головы ложился покорно. И так разохотилась наша Юлия до любовных утех, что даже начала открыто на римскую площадь выходить и там под каким фонтанчиком с античным божком спокойно раскладывалась. Конечно, об этих порочных ее четырехлетних практиках знал весь Рим, кроме отца Юлии, Августа. А когда ее практики совсем уж бесстыдный характер начали принимать, пришли двое сыновей (она с ними тоже в свое время спала, благо в Риме это не особенно возбранялось) к деду Августу (она его тоже соблазнила) и твердо сказали: «Дедушка, наша мать порочит Римскую империю». Август за голову схватился в ужасе, Юлию немедленно выслал на такой далекий и малюсенький островок, что даже обезьян там для ее компании или еще для чего не водилось.

Оправдание королеве Гортензии в ее невыносимой половой чувственности мы можем легко найти, достаточно только в мир животных слегка окунуться. Что, они от любовной горячки не страдают? Вот модлишка, совсем примитивное насекомое, а поедает своего самца во время копуляции со страстностью высшего существа. Вот какая-то ничтожненькая улитка день и ночь беспрерывно занята половым актом, пока не сдохнет от истощения. А какой-то ученый доказал всю силу полового исступления, вырезав у жабы во время совокупления бедро. Бедняжка, хоть сильно физически страдала, любимое занятие не прервала. И такое вот неистовое чувствование у низших животных! А что скажете о высших? Время течки животных — ведь это сплошное бешенство. Посмотрите, как наливаются кровью глаза быка при виде коровы, а когда ему вместо живой буренушки аптекарский пузырек на осеменение подставляют, он и вовсе неуправляемым становится. Да и покорные коровы, дотоле на быка свое милостивое внимание мало обращающие, во время течки становятся норовистыми испанскими быками, готовыми смять любого тореадора. У нас на даче чахлая и единственная на всю деревню коровенка Манька, покорно подставляющая свой зад всем желающим дачникам, спешащим к ней с лопатками и совками за ценным навозным сырьем, во время течки становилась такой фурией, что даже хозяйка боялась к ней подступиться. У самки павиана во время такого периода опухают половые органы, а зад становится огненно-красным, и вообще всем своим видом изнемогающая самка как бы говорит человеческим языком: «О, берите меня! Как я готова! Как же я готова!»

Вот такая же вечная готовность к половому акту существовала тогда в монарших дворах, ибо век был любви и эроса. Физические наслаждения не скрывались, а поощрялись. Мудрый король Генрих IV любое государственное дело на время отложит, если ему подвертывался случай любовными утехами немедля заняться.

Весь двор Наполеона III, включая его самого, требовавшего по три, четыре женщины ежедневно, страдал сатириазом и нимфоманией. Его любовница мадам Гуйон впала в состояние половой истерии, ей везде мерещились мужские гениталии. Однажды, проезжая по лесу со своей подругой Персигни, она увидела пасущегося осла и обратила внимание на его большой орган. «Посмотри, какой это зверь сильный», — сказала она своей подруге. «Что же, — ответила та. — Мой муж имеет именно такой». — «Невозможно!» — «Да, не помещается в моем браслете». — «А посмотрим». И обе женщины вышли из коляски. Графиня схватила осла за голову, чтобы он не двигался, а ее подружка Персигни, сняв браслет, примерила его на том, что так интересовало обеих дам. Эти манипуляции возбудили осла. Испуганная Персигни хотела снять браслет. Напрасно. Осел закричал от боли и начал убегать в сторону фермы. Там хозяин, выслушав историю, любезно помог дамам получить драгоценный браслет, находящийся там, где ему быть не полагалось [155] .

Мы к тому, дорогой читатель, что чувственность, как и красота, — «страшная сила».

Елизавета пошла на поводу своей чувственности. А почему, собственно, она должна была ее сдерживать? Во имя чего? Во имя так называемой моральности? Нравственности? Но это еще «бабушка надвое сказала». Надо еще знать, с какой стороны к этому хрупкому предмету подойти. Если с точки зрения аскетов и стоиков, то да, Елизавета была безнравственна. А если с точки зрения эпикурейцев и братства аэров, то нет, она получала сексуальное наслаждение — высшее благо по догмам этого учения. Знаменитое полинезийское братство аэров ставило себе целью разнузданное удовлетворение половых потребностей. Общество ставило перед собой только одну цель: возбуждение и удовлетворение эротических страстей. Там все женщины принадлежали сообща всем мужчинам. Их жизнь, аэров, представляла собой вечный праздник с пирами, песнями и состязаниями. Пробуждаемые половые вожделения удовлетворялись немедленно и публично.