Чтение онлайн

Сейчас я почти никогда не оставалась одна, но, когда такое случалось, хватала тряпку и протирала столешницу и крышку мусорного ведра, а потом ложилась на диван ждать. Чаще всего печаль накатывала сама по себе. Но теперь она была у меня не в горле, теперь она улеглась где-то в груди.

«Если бы ты дала себе волю, ты бы, наверное, жутко разозлилась», — как-то раз сказал мне Артур. Но сама я думала, что стала бы плакать. Из-за всего. Из-за Артуровой коллекции миниатюрных скелетов, из-за того, как он сказал однажды «мы с тобой единое целое» и глупо улыбнулся, из-за пяти бутылок виски, которые он купил, потому что их уценили, после чего сел на велосипед и сразу разбил две из них. Из-за того, как он подпевал Дэвиду Боуи, если думал, что его никто не видит. Из-за того, что он, в отличие от большинства людей, не был похож на грызуна, и из-за того, что он всегда высовывал голову в окно, если слышал сигнализацию чьего-то мопеда. И из-за его гордого взгляда, когда он увидел, как Боб в первый раз зевнул. Из-за моего отца, который готовил сладкий омлет каждый раз, когда я приезжала к нему в гости, вытирал все, что можно, одним и тем же носовым платком, а еще каждый вечер в восемь часов смотрел дурацкий голландский сериал и поставил на своем письменном столе рядом с маминой фотографией фотографию Боба. Из-за того, как старательно Боб спал у меня на руках, из-за его серьезных глаз, из-за того, как он хихикал, если я считала для него вслух, и если я считала до ста, то он хихикал раз двести. А еще я бы плакала по моей маме.

— Но ты и так довольно часто плачешь, — сказал Артур. — Тут Боб пошел в тебя.

Пока я укладывала Боба в младенческую переноску, мой отец спросил, получается ли у меня справляться.

— Что за странный вопрос, — сказала я.

— Да, — сказал он устало. — Я странный старик.

Я стала дергать ремень безопасности.

— Пока, моя картошечка, — сказал он Бобу. — Мой сладкий крошечка-картошечка. Береги свою мамочку.

С моего балкона открывался вид на сад во внутреннем дворе. Там кричали дети, кто-то устроил барбекю, в доме напротив кто-то нервно смеялся, а этажом ниже какая-то женщина громко говорила о чем-то, что было не ее проблемой.

Когда мне было девять, я мечтала выиграть приз, который заключался в том, чтобы иметь возможность зайти в любой дом. Я могла бы просто позвонить в дверь, и люди, которые открыли бы мне, должны были бы немедленно отступить назад и сказать: «А, это же победительница, заходите скорее». Я бы сразу отправилась искать их семейные фотографии. Чаще всего они висят на стене в коридоре или стоят в гостиной на комоде или подоконнике. Я бы закрыла рукой улыбки всех людей на снимке и внимательно посмотрела бы им в глаза.

После этого я некоторое время хотела стать следователем. Клиенты приходили бы ко мне в контору в надежде получить объяснение странному поведению их возлюбленных. Сначала я проверяла бы, насколько обоснованны их подозрения. Действительно ли имело место подозрительное поведение? Я стала бы изучать свежие фотографии подозреваемых на предмет улик. Другие улики я искала бы в ответах на мои вопросы. Как часто улыбался подозреваемый? Какие подарки он дарил вам на день рождения? Как он реагировал, если что-то ронял? Часто ли он кричал, что его коронное блюдо не удалось? Я бы носила длинный плащ и красные резиновые сапоги. «То, о чем ты говоришь, называется „частный детектив“», — сказал мой отец. Он считал, что никогда нельзя подавать вида, если ты кого-то раскусил. «Иногда люди сами не знают, что носят маску», — объяснял он.

Свои вопросы он чаще всего начинал со слов «возможно ли такое». «И если это не так, ты всегда сможешь пойти на попятную». С его пациентами это всегда срабатывало. Моей матери он иногда говорил: «Я заметил, что ты раздраженно реагируешь. Возможно ли такое, что ты из-за чего-то злишься?» — «Нет! — орала в ответ моя мать. — Такое невозможно!»

Завтра ей исполнилось бы шестьдесят пять. Мой отец позвонил мне и спросил, приеду ли я погостить к нему с Артуром и Бобом.

— Артур работает, — сказала я, — но я приеду с Бобби и привезу торт.

С тех пор как моя мать умерла, мой отец каждый год покупал на ее день рождения творожный торт с лесными ягодами, но вкус всегда отличался от того торта, который она готовила сама. Он перепробовал все кондитерские в округе. В этом году я испекла торт сама.

Торт стоял в коробке на заднем сиденье машины, зажатый между чемоданом и сложенной детской коляской, чтобы никуда не съехал по дороге. Я осторожно припарковалась у папиной двери и занесла торт в дом. Тем временем папа высвобождал Боба из автокресла. Антикварная подставка для торта в стиле ар-деко уже стояла на столе. Мне удалось переложить на нее торт, ничего не испачкав. Тогда я сняла пальто и села за стол. Мой отец занял место с другой стороны, терпеливо дождался, пока Боб устроится на стуле рядом с ним, и разрезал торт на куски. Он откусил большой кусок, а потом еще один.

— Многовато сахара, — сказал он с набитым ртом.

Я тоже попробовала.

— Ты прав, — сказала я. — Он не удался.

Боб сунул пальчик в ягодное желе и облизал его. А потом наклонился над тарелкой и запустил в торт зубы.

— Только посмотри на него, — сказал мой отец.

После торта я спросила моего отца, могу ли я взять запонки, которые он надевал на свою свадьбу. Я хотела подарить их Артуру. Папа сказал, что не помнит никаких запонок, но если они существуют, я могу их забрать. А еще он рассказал, что ему пришлось перерыть почти все коробки в гараже, но он все-таки нашел свою старую кинокамеру. Ради моей свадьбы, сказал он. Теперь он сможет все заснять.

— Я не хочу, чтобы ты снимал, — сказала я. — Я же пятьдесят раз тебе об этом говорила.

Запонки нашлись в его ящике с галстуками, куда он никогда не заглядывал. Там же я нашла миниатюрную бронзовую статуэтку «Поцелуя» Родена, которую мои родители купили в Париже во время свадебного путешествия. Она была некрасиво склеена.

Годами эта статуэтка стояла на шкафчике в прихожей. Когда я смотрела на нее, меня охватывало чувство, будто есть что-то, что меня не касается, чего я не понимаю. Как той ночью, когда мне исполнилось четыре года и от радости и возбуждения я никак не могла заснуть. По дороге в туалет я услышала, что в гостиной включен телевизор, и свернула туда. Там на ковре перед диваном лежал шевелящийся кусок мяса. Из него вдруг высунулась голова моего отца. Никогда он не смотрел на меня с таким осуждением. Потом кусок распался, и я увидела мою маму. Она лежала под моим отцом, задрав ноги кверху. Из телевизора раздались аплодисменты.

Но статуэтка мне нравилась, в ней была какая-то тайна. Когда проходила мимо, я всегда незаметно гладила ее, пока однажды не зазевалась и не смахнула рюкзаком со шкафчика. Раздался громкий стук, а потом наступила полная тишина. «Поцелуй» развалился у меня под ногами на две части. Мой отец тоже был в прихожей, и мы с ним удивленно уставились друг на друга.

Прежде чем поняла, что надо внимательно смотреть людям в глаза, я думала, что правду можно прочесть на чужом лбу и что именно поэтому моя мама всегда носила густую челку.

«Когда ты врешь, у тебя на лбу появляется точка», — говорила она мне всегда. По вечерам она садилась на край моей кровати, и я задавала ей вопросы.

— Почему у папы так пахнет изо рта?

— Потому что он слишком много пьет.

— Что ты выберешь: чтобы тебя задавили машиной или порубили на кусочки?

— Чтобы задавили.

— Что произойдет, если в носу совсем не будет соплей?

— Тогда ты никогда не будешь простужаться.

Довольно долго после этого я постоянно ковырялась в носу. Но когда поняла, что все равно простужаюсь, сдалась. Это было примерно в то время, когда мама изменила отцу.

Кларк, вот так его звали, как Супермена, когда он не был в волшебном статусе. Кларк приехал из Суринама и был на восемь лет младше моей матери. Она улыбалась, когда рассказывала мне про него за пару недель до смерти. «Я до сих пор точно помню, как мы с ним встретились», — сказала она. Он сидел напротив нее в поезде. «Твои глаза», — повторял он все время. Ему непременно хотелось увидеться с ней снова. За пять месяцев они виделись пятнадцать раз, когда я была в школе, а мой отец у себя в закрытом учреждении. Их последняя встреча выпала на воскресенье, когда мы с папой и собакой отправились на прогулку в лес. В пять часов она отвезла его на вокзал. Там у входа они некоторое время просидели в машине. Мы с моим отцом в это время, вероятно, сидели у киоска, заказав картошку фри и две фрикандели. Кларк ударил кулаком по приборной панели. «Не поступай так, — сказал он моей матери. — Поехали со мной». Моя мама теребила пуговицу на куртке, пока та не оторвалась и не укатилась под сиденье. Когда Кларк ушел, она еще долго ее искала.