Чтение онлайн

– Много или мало -- это, знаете, как судить, – неодобрительно поглядывая в сторону протоки, сказал спутнику инспектор рыбоохраны Иван Прокопыч Потапов, местный старожил. – Протока нерестовая, гнезда разоряют… Вы не смотрите, что пацаны. С ними мороки каб не поболе, чем с другим мужиком. Кстати, браконьер в открытую на скандал редко полезет, а пащенку своему на мелкое хищничество, а то и на какую подлость полное даст родительское благословение. Тут позавчера гнались мы за подростками, сетки у них на чавычу были поставлены. У них лодка шустрая, да и у нас дюралевая, хотя и не собственная, у ребят с лесной станции одолжили. Словом, сетки мы все же забрали, а ночью те непойманные гаденыши сполна и отомстили: пробили ломиком в чужой лодке днище. Каково же нам было после этого хозяевам лодки в глаза смотреть!

Как раз и лодка та на глаза Потапову попалась – уже когда вышли из протоки к большой воде.

– Взглянуть не желаете, Игорь Васильевич? Вам теперь на ус мотать…

Усов Игорь Шумейко не носил, был чисто выбрит, худощав, крутоплеч, подходящего роста; чуть заметно прихрамывал. Да, теперь рыбоохрана здесь – в первую голову его забота, забота старшего инспектора: Потапов переходил к нему в подчинение. Как бы там ни складывались в дальнейшем их собственные отношения, сейчас важно было войти в курс дела, в обстановку, что сложилась на реке, в общественные и производственные отношения, наконец в историю, этнографию и географию местности, Шумейке пока незнакомой.

– Значит, эти парни с лесной станции с вами в контакте?

– Хорошие парни, заботятся о природе, – согласился Потапов. – Только сказали, что лодки больше не дадут, испортили им лодку.

Шумейко потрогал рваные закраины дюраля: дырка в общем была невелика.

– Заплаточку нужно припаять, – сказал он. – Только и всего.

– Да уж припаяем, мы брали у них, наш и ответ.

– Ас лесной станцией нужно искать точки соприкосновения. В сущности, за одно стоим.

– Это конечно. Мы вообще организация бедная, до начальства нашего, что в Питере [1] , отсэдова верст не сосчитать. Чуть какой ремонт – выкручивайся, как можешь. Вот позапрошлым летом делали в леспромхозе нам поршня, меняли прокладки, цилиндр протачивали, а взамен, значится, я подрядился отработать катером на лесосплаве. Правда, это с согласия райинспектора, что в Родниках, ну, а райинспек-тор супротив тоже не мог пойти: без ремонта куда?.. Вот, значится, мы на лесосплаве бревна растаскиваем, хлысты эти самые, с заторами воюем, а браконьеры по реке бесчинствуют. Вот такая картина, живопись на постном масле. Хочешь – смотри, хочешь - нет.

Невдалеке от дюралевой лодки стоял и катер рыбоохраны, выкрашенный в стальной цвет, маленький, кургузый, но с застекленной рубкой, крытым машинным отделением; весело блестели иллюминаторы кубрика в носовой части, что тебе в настоящем пароходе.

Шумейко неожиданно и с приятцей хохотнул: катер ему понравился.

– «Куин Мэри», – сказал он.

– Чего вы? – не понял Потапов.

– Я говорю: посуда-люкс, вполне приспособлена для дальних плаваний. Все удобства.

Потапов не оценил юмора своего начальника, сказал холодновато:

– Оно, может, и так. Кому понравится, если за шею начнет капать? Сами и переделали. Вот, к примеру, управление катером неудобственно было. Машину перенесли дальше в корму – тем самым увеличили ход. А все же не с каждой лодкой нам тягаться, на которой так сразу два мотора стоят, летит что твоя торпеда.

– Ладно, – примирительно сказал Шумейко. – Поживем – увидим.

В горах таяли снега. Кое-где по ложбинам они еще лежали и вдоль реки. Челками свешивалась над бугристыми лбами обрывов перезимовавшая блеклая трава, образуя стеклярус водотоков. Казалось, проведи рукой по такому гребешку – и продребезжит он ксилофонно. Зацветали тополя, там и сям остро вздымавшиеся над низкорослым неухоженным лесом поймы.

В рубке было душно и пахло нагретым маслом. А сверху продувало, сквозил над рекою простудный ветер камчатской весны. Но в тулупе ничего, даже солнце сквозь тулуп давало о себе знать.

Моторист Саша Семернин, год назад демобилизованный с флота, – беловолосый, голубоглазый, кровь с молоком – рассказывал о допущенной им оплошности.

– Вижу, сидит на берегу кто-то совершенно спокойно, в черном накомарнике, и такой заманчивый дымок на фоне черного – через накомарник, стало быть, курит в свое удовольствие. Собака у ног, удилища гнутся… И никак на меня не реагирует, ноль внимания, что я рыбоохрана. Я ему: ты на каком, мол, основании?.. А он: да так, рыбки захотелось. Мало чего тебе захотелось, говорю. Мне, мол, сейчас хочется с экс-шахиней Сорейей время приятно провести, ну дак что?.. Давай, говорю, ключ от лодки – цепь у него на замке была. Давай, мол, удочку, сетку. Ну, отдал все чин чином… Давай шагай, говорю, в село, сейчас акт составим, там наши инспектора как раз. А он мне что-то говорит-говорит, несуразность какую-то, сам же так мелко в своих ичигах семенит, – усыпил он меня буквально на ходу. Глядь, а уж его и не видать совсем, мелькнул раза два между березами и на крики даже не оборачивается. Утек!

Потапов тонко засмеялся – ему даже нравилось, когда браконьер оказывался хитрее, чем работник рыбоохраны: не с дураками, мол, дело имеем.

– Словом сказать, разинул ты рот коробочкой, насовал он тебе туда всякого и был таков! О-о, тут народ у-ушлый… Э, тпру, а чья это сеточка под ивняком маячит? – Крикнул в рубку механику: – Вертай к берегу, Денисыч!

Сетка оказалась гольцовой, что как-то сразу смягчило Потапова: на лов гольца он смотрел иногда сквозь пальцы, рыба-то не шибко ценная. Немного дальше по берегу стоял легкий почтовый катерок, а за ним опять же гольцовая снасть.

Почтарь-камчадал, сухонький, темный и вороватый с виду, угодливо спросил:

Цо, паря, проверяес? Гольциков, гольциков ловлю, вот десять цтук пымал, это цто, так разве, для баловства…

– А на чавычу у тебя тут сеточка не стоит, а?.. Ежели поискать?..

– Да цо ты, паря, побойся бога, я зе знаю, за какую рыбу цтрафуют.

– Штрафуют за всякую, – спрыгивая на берег, сказал Шумейко и кивнул Потапову: – Снимайте, Прокопыч, сетки, пусть придет в поссовет, разберемся.

Почтовик недоуменно перевел взгляд с Потапова на незнакомца, достаточно высокого и решительного, чтобы рискнуть возражать ему. И промолчал для верности, долго смотрел вслед катеру с укоризной.

Потапов тоже промолчал, но то невысказанное, что встало теперь между инспекторами, расшифровывалось просто: дипломатичная, трудная и в общем чудовищно неблагодарная работа эта рыбоохрана. Все вроде знакомые, все свои, приходится и жить вместе и который раз сходить вместе на охоту, когда сезон, а перед лицом закона здесь, на реке, твой же сосед уже твой враг… Есть, правда, действительно злостные, с ними проще, как они к тебе, так и ты к ним. Но есть и созсем безобидные. Вот хотя бы и парнишка, который, загородившись частоколом удилищ, ловит у нерестового застой чина гольца. А где голец, там, глядишь, И чавычу можно подцепить.

Удильщик закурил, просыпая табак; пальцы у него подрагивали. Отводил глаза от днища лодки, на котором в грязной жижице тускло взблескивал небогатый улов.

Потапов искал в чащобе сетку – ее не было.

– А чего же у тебя пальцы дрожат? – спросил Саша Семернин.

– Они и не дрожат вовсе…

– Как же не дрожат, если дрожат!

Удильщик молчал.

– Мотор лодочный у тебя работает?

– Да как работает, все равно дергать надо, – сказал жалкий нарушитель закона, оплакивая в душе и самого себя и свой непутевый мотор.

Саша снисходительно ухмыльнулся.

– Уж это ясно, сам по себе он не заведется.

– Ты-то понимаешь, что здесь ловить нельзя? Что вообще запрет? – спросил Шумейко, ощущая неприятную расслабленность в теле и нежелание следовать букве установок и предписаний хотя бы в этом дурацком случае, с этим опять-таки не очень умным и хитрым пареньком.

– Понимаю. (А мог бы сказать, что и не понимает, один ведь черт, что с него взять.)

– Поди, семья большая? – пришел ему на выручку Потапов. – Аль еще не женатый? Бездетный покедова?..