Чтение онлайн

Решено было уходить в пещеры, которыми изобиловали крутые черноморские берега: соваться туда немцы пока не рисковали.

Сколотил группу и Шумейко – рослый, красивый, даже картинный парень двадцати одного года. Еще и легкая хромота придавала его облику суровую привлекательность. И хотя в группе были и другие командиры, даже майор, все они без дебатов, с молчаливого согласия, признали его старшим и пошли за ним, зная или догадываясь, что может ожидать каждого в тех самых пещерах. А в пещерах, между острыми ребрами скал, среди накаленных камней, не было ни глотка воды. Впрочем, и продукты нашлись далеко не у всех. Игорь располагал несколькими пачками галет, с килограмм сахару лежал у него в полевой сумке.

Да, немцев пока опасаться не приходилось, но рано или поздно голод и жажда выкосили бы всех пещерных обитателей злей, чем лобовой огонь пулеметов.

Однажды на рассвете в проеме пещеры замаячил и встал в рост невесть откуда взявшийся Герой Советского Союза – звездочка сверкала, а звания было не разобрать. То ли от жажды и безвыходности, то ли в приступе святого бешенства он закричал, потрясая пистолетом:

– Вы что же это, курвы, в норах прячетесь, как кроты, вам, видно, уже и Советская власть не дорога?! Там фашист над нашим народом измывается, а мы шкуры спасаем?! А ну, в ком есть еще совесть, за мно-ой!..

Неизвестно, каких именно фашистов он имел в виду, на уточнение задачи времени не было, – уж народ загалдел, взбудоражился, бряцало оружие: лучше смерть, чем такая жизнь… Подхватил Игорь свой черный трофейный «шмайзер», ткнул на немецкий манер в живот рукоятью и, перебарывая тяжесть и зуд онемелости в ногах, кивнул своим – ну, все враз!

Атака была бессмысленной, сразу же на пулеметы, на прямой расстрел. Игорь не успел даже очередью впереди себя полоснуть, как вдруг левая рука невесомо дернулась в сторону, будто и не рука вовсе, а привязанная к туловищу палка. Ощущение было уже позабыто-знакомым – нечто похожее он испытал, когда бежал в финском снегу впереди остановившегося танка, чтобы обезвредить мину на его пути (так же, как чужая, подломилась у него тогда нога, и невдомек было, что это вошла в бедро разрывная пуля «дум-дум»: финские «кукушки» на деревьях не зевали).

Очнулся он в пещере – втащила его назад дебелая медсестра, – она рядом все дни вертелась, как рьяная тело-хранительница. То ли неравнодушна была, то ли долгом своим считала…

Спеленала сплошь все плечо бинтом, потная тельняшка из-под бинтов голубыми полосками пестрит, краешек ордена, лучик один, алой кровью запекся – был Игорь действительно этакий киноплакатный. Кто после атаки в живых остался, еще беззаветней к нему душами прильнули. Но прошел еще день, наступил еще один рассвет, и вот обратился к нему майор с такой речью:

– Слушай, старший лейтенант, разреши мне, уйду я отсюда, ведь погибнем от голода и жажды, а так, если сумею под шумок проскочить в Севастополь, не исключено, что и пользу какую-нибудь принесу. Слушай, старшой, страх не хочется погибать бессмысленно!

– Да что ж, мне-то что, какие у меня права здесь, – сказал Игорь, – иди, майор. Может, действительно, жив останешься, пользу принесешь.

И пошел он.

А медсестра эта, будто знала что про майора, порывисто оборотилась к Игорю, сказала с хрипотой:

– Зачем вы его отпустили? Предаст он, вот увидите!

– Ну какой же он предатель, зачем зря наговаривать? – пробормотал Игорь, уже сомневаясь в душе, стоило ли отпускать майора, тем более одного. А что Игорь тогда понимал, много ли разбирался в людях, хотя и был по случайному стечению обстоятельств работником Особого отдела?

Будто в воду медсестра глядела: не прошло и получаса, как встал перед пещерой тот самый майор или не майор, шут его разберет, – привел, оказывается, немцев, предлагает сдаваться, сулит златые горы и реки, полные вина… словом, все, что и в немецких листовках тогда обещалось, вплоть до лечения на лучших европейских курортах.

Дали по нему залп из всех видов, какие только нашлись в пещере; жаль, не задели, потому что он не очень-то мишенью красовался, вовремя отпрянул.

Ночью с Кавказа подошли наши торпедные катера, и отовсюду, из всех закоулков, нор и пещер ринулись вниз люди. Очень крутой был берег, немцы почти не имели возможности простреливать его сверху, а тут еще катера дали по ним заградительный огонь. Игорь со своими тоже спустился, хотя для себя лично никакой не видел возможности пробраться на катер. Попытался он навести порядок в этом разгуле человеческих и, пожалуй, уже нечеловеческих страстей, в обезумевшей толпе, бывшей некогда войском: никому не хотелось идти в позорный плен; никто не имел желания умирать от жажды и голода; каждый стремился пожить еще и подраться на равных, отомстить за все муки и унижения сполна. А пока что не имела вида и подобия армейского эта толпа, доведенная до крайности нуждой и бессилием своим. Игоря, чуть он сунулся устанавливать очередность, без малого не затоптали. Поняв тщету своих попыток, выругался он и отошел.

Увешанные людьми (многие срывались с поручней и тонули; крик стоял в воде и по берегу, перемежаемый пулеметной трескотней), катера наконец отошли. Толпа рассосалась, схлынула под прикрытие скальных козырьков.

Сжигала людей жажда.

– Что ж, будем прорываться, – сказал Игорь своим через день-другой, – как вы считаете, ребята? Здесь нам без воды амба. Нам бы на тридцать пятую батарею, там хоть вода. А потом будь что будет.

Поднялись ребята и гуськом потянулись друг за дружкой по карнизам, по узким серпентинчикам над морем – так, чтобы немцы ракетами не обнаружили, не истребили огнем. Мучительный путь был, опасный… кто-то сорвался на береговые клыки. Но зато на 35-й батарее выкопали в земле лунку и впервые напились вволю; раньше пили только морскую воду, эта тоже была солоновата, но от такой уже не умрешь; а до рассвета опять уползли в камни – ждали своих катеров, ждали, может быть, чуда… И «чудо» случилось: среди бела дня на полном ходу к берегу в белых бурунах опять летели катера. Сгоряча никто не разобрал, что на них звезды, да не те: итальянские то были катера!

Высыпали, кто мог, на берег, кричали, плакали, обнимались, а с катеров по ним пулеметный огонь… уже и в пещерах не было защиты. Немцы приловчились опускать на шнурочках по-змеиному шипевшие гранаты -- то горели в них терочные воспламенители; колыхалась такая «змея» на уровне пещерного проема, и, если не перебьешь шнурочек метким выстрелом из пистолета, тогда молись, солдат… Молись, солдат, потому что и со стороны моря нет тебе спасенья теперь, бьют оттуда прямой наводкой катера; дробят пули камень, шибает в нос гарью, как от кресала. А немцы вопят сверху: «Рус, ком, ком… выходи! Здавайс!»

И потянулись к вечеру черные, изможденные люди, бросая бесполезное оружие, подняв руки, уже распухшие люди с кровавыми спекшимися ранами вместо губ – от жажды. В плен, в плен… в жестокую неизвестность (нет, никто не верил здесь в европейские курорты)… в неволю… на пытки и издевательства. На казнь.

И все же их осталось человек сорок или около того – тех, кто решил не сдаваться. То были в большинстве чекисты (так каждый из них по старинке называл себя), но также и политработники, и просто командиры, и матросы…

Батальонный комиссар из общевойсковых, часто помаргивая запыленными красными глазами, поминутно стирая оттопыренным большим пальцем текучую слезу, говорил и говорил что-то, вздымая руку, вяло потрясая ею. Игорь протиснулся поближе, чтобы разобраться, какую такую еще агитацию он разводит, какой выход сулит.

– Положение таково, – говорил комиссар, – что немцы сейчас вряд ли предполагают, какая нас здесь масса. – Он подчеркнул округлым движением руки последнее слово, как бы подержал его на весу. – Стерегут одиночек, ждут их выхода. А мы на прорыв массой двинем! Внезапностью их ошарашим, тем более что дело предстоит ночное.