Чтение онлайн

– Имейте в виду, товарищ инспектор, – сказал он напряженно скрипуче, – членовредительства никакого мы не допустили.

– Да нет, конечно, – успокоил его Шумейко. – Если не считать попытки обезоружить должностное лицо плюс добавим сюда бочонок икры. Ну что ж, для начала подпишем бумагу…

Главное, составить акт, а потом пусть разбираются. Это во-первых. Шалимов дальше поселка не уйдет, будет свидетель; лодка с мотором, сети, разное имущество ловецкое, бочонок с икрой – все в руках инспекции. Это во-вторых. Короче говоря, логово с его обитателями больше для него не существовало; остальное в компетенции суда. Интересовал его лишь Васька Шалимов – все же свой парень, с ним и жить и ссориться придется еще не раз.

Идя вниз по тропе, шагая так, чтобы не попадать в луч опустошительно высветляющего фонаря, Шалимов сказал старшему инспектору:

– Сестра велела кланяться.

– Ну уж… так-таки и велела? Что, недавно встречал ее?

– Ну, не очень чтоб так… Говорит, передавай привет, давно, мол, не видела, соскучилась, А я отвечаю, что не знаю, мол, в лицо. Говорит, ничего, зато инспектор, мол, тебя знает. В кино, говорит, когда были, я тебя ему показывала. Отвечаю: ну и дура, моя карточка никому, окромя милиции, не интересна. А она говорит; ему как раз интересна, он обожает, когда ему в постель камни бросают. А я говорю: я в тебя… такую, бросал. Путаешься с кем попало. Я не в окно инспектора – в твое окно метил…

Шумейко хотел одернуть его, но передумал, не стал повышать голоса и тем более форсировать события. Он только вежливо спросил:

– А ты не боишься, что я тебе сейчас в ухо залеплю --уже не как страж закона, а просто по-человечески, за сестру, за Катю? За то, что оскорбляешь ее?

Шалимов с ехидцей ответил:

– Невыгодно это вам, дяденька. Все ж таки я свидетель, если суд… Мне-то лично общественное порицание только вынесут, от икры я откажусь, очень она мне нужна, а в остальном -- так я вам даже хорошую службу сослужил и пищаль вашу не отбирал, стоял в сторонке, ждал, чья возьмет…

Шумейко впервые за весь день расхохотался.

– Дался бы я вам с пищалью, если бы она у меня была! Сквозь брюки, пока рука в кармане, стрельнул бы только раз – и куда ваше воинство только бы и девалось.

– Воинство – оно тоже не без ружей.

– Не без ружей, да высоко они висели, не дотянуться. До ружей дотянуться – надо было сперва меня с чурбака сдвинуть, а я сдвигаться не пожелал бы. Вот так, приятель. Учись. А вообще ты далеко пойдешь, даже и не обучаясь специально. Зловредности в тебе много. Заняться тобой, что ли?

Шалимов спрыгнул в лодку.

– Как-нибудь в другой обстановке, дяденька. В ближайшее время не стоит трудов.

– Ну как спалось? – спросил старший инспектор у Потапова утром.

– Вот Гаркавый спал куда с добром, – зевнул Потапов, потянувшись всем телом к солнышку. – А я ворочался: душно, комары… Только на рассвете под шумок мотора и заснул.

Он пока не замечал в лодке, что шла на буксире, Ваську Шалимова, но и, когда заметил, не очень удивился.

– Никак подзалетел, голубь сизый? – спросил он у Шумейко. – И что при ем-то, было чего или нет? Штрафануть бы его как следывает…

Шумейко отвернулся; на реке по раннему времени было еще довольно свежо, его передернуло.

– Было, было, все было, – ответил он нехотя. – И при ем и не при ем. Вон бочонок икры в корме стоит да рыбы соленой навалом. Причем, учтите, икру обрабатывали по всем правилам, без потерь. Эти – умеют. Хоть на экспорт. Не то что на балаганчике.

Он смотрел на застрявшие у береговых плесов и мысков плоты – их сколачивали в расчете, что поднимется ко времени вода, а вода, не успев толком подняться, сразу же и упала. Плоты обсохли, к будущей навигации их и вовсе замоет.

«Тоже дела как в балаганчике, – подумал он огорченно. – Эх, балаганчик, балаганчик, – несообразительность и головотяпство редкостное».

Плыли мимо бревна-гнилушки с черными глазками сучьев – словно крокодилы в мутных водах какой-нибудь южноамериканской Параны. В потемках налетишь на такого «крокодила» с разгона – ладно, если обойдется без пробоины.

Кривуны, кривуны, бесконечные мысы-кривуны по реке, и не скоро еще тот последний, за которым мигнет огоньками Таежный. Тем более что попутно сворачивали в протоки, проверяли нерестовые гнезда – там, где вода позволяла пройти. Но сегодня можно было воспользоваться и задержанной лодкой. А в Таежный почему-то тянуло, хотя Шумейко не смог бы внятно указать причину. Не в Кате дело. С Катей полная неопределенность. Охладел к ней, и не понять сразу, отчего. Можно бы и разобраться, да нет желания бередить душу. О другом мысли в голове.

Сидел он, читал книжку, и ветер шустро задирал ее ветхие страницы.

Пламенел закат. Правда, самый пламень солнца вспыхивал и опадал где-то за далеким хребтом, где-то за хребтом медно гудел раскаленный горн его… А сюда, ближе к реке, для глаз оставалась лишь растворенная, терпкая, цвета лимонной кожуры, живая, еще красно не омертвевшая его закраина. Постепенно набирала она цвет перезрелого персика. И речная волна от берега до берега тоже отливала перезрелым персиком, слабо взблескивала фольгой.

Когда закат почти отгорал, особо стереоскопичными становились заречные сопки – располагаясь как бы по ранжиру, строго вырезанными от руки силуэтами: сначала из черной жести, затем из синей, затем из сизо-голубоватой. Не было в этом никакого порядка, а может, и смысла, но глянешь – и внутри захолонет.

И все же суров здешний пейзаж, нет в нем южной крикливости. Суров этот край. Суровы и условия жизни.

– Что читаете, Игорь Васильевич? – спросил, неслышно карабкаясь по борту, Саша. – Глаза можно поломать, потемки уже.

Шумейко уже и не читал вовсе. Задумался, любуясь заречной симфонией тонов, мощно и с чувством сыгранным в горах закатом.

– Да так, занятную одну книжонку листал, некоего Маргаритова. «Камчатка и ее обитатели». Старина, 1899 года. Вот послушай, что автор тут проповедует. – Он нашел нужную страничку и прочитал с трудом, потому что совсем стемнело: – «Природный камчатский житель… до сего времени смотрит на хлеб, как на суррогат, без которого ему легко обойтись, и если любит его и даже падок к нему, то как к лакомству, а не как к пище, требуемой свойственными его организму особенностями. Во многих пунктах Камчатки хлеб (привозной) в настоящее время в большом употреблении, но ни один камчадал не останется зимовать без юколы, без которой для его организма наступает голод, без хлеба же большинство живет и зимует, не жалуясь на голод. Ни один камчадал, отправляясь в путь, не возьмет с собою хлеба вместо юколы, подобно тому как ни один россиянин в подобных случаях не возьмет меду вместо хлеба. При суровости климата и неудобствах жизненных условий, питательность хлеба недостаточна в сравнении с объемом его, тогда как юкола (конечно, хорошо приготовленная) в этом отношении стоит несравненно выше и к местной жизни более приспособлена». Гм… Ну, что скажешь?

Саша засмеялся.

– Люблю такие книжонки. Но выводы несколько устарели, поди. Ну там для исторических справок, для сравнения годится. Я тоже одну тут книжонку ‘читал, только она и совсем уж странная. Написал ее какой-то Гага Крамаренко, пацан лет одиннадцати. Вот он, тоже еще до революции, попал с отцом-инженером на Камчатку. И пишет, что в устье нашей реки местные жители за одно притонение брали иногда до четырех тысяч рыб, преимущественно чавычи и нерки. Это ж ужас какое количество! Так что же, могли они всю ее обработать?! Боюсь, что не могли. А больше переводили – много ведь было, не жалко. Что ж, в таком разе пусть их потомки' привыкают к хлебу, кстати со сливочным привозным маслом да сахаром, а от хлеба, даже без масла, никто еще не умирал, было бы только его в достатке.