Чтение онлайн

— Попробую добыть, — сказал Булдачко Корнилов, снял с себя большой серебряный нательный крест, изукрашенный камнями, и застучал в дверь, зазывая караульного. Когда дверь открылась, Корнилов уговорил его принести бумагу и чернила за крест.

Через час Тихон Мещеренин устроился у оконца и стал писать письмо.

«Господам нашим Федору Ивановичу Пущину, Юрию Ивановичу Едловскому, Василью Мокеевичу Ергольскому, да служивым людям, пятидесятникам и десятникам, Ивану Давыдовичу Володимерцу, Анике Власьевичу, Осипу Фелимоновичу, Поспелу Михайловичу, Микитие Фроловичу Бурнашеву и всему томскому войску и всем молодцам.

Агейко Чижов, Сенка Белоусов, Серешка Васильев, Куземка Иванов, Булдачко Корнилов, Тимошка Авдокимов, Тишка Мещеренин много челом бьем.

Как вас, государей наших, Бог милует? А про наше убожество похочете вспомянуть, посланы мы от вас, от всего войска, от всяких чинов людей ко государю к Москве бить челом государю о том, что не пошли ко князю Осипу Щербатому под суд, убоялись ево гроз и смертной казни. И мы, господа наши, били о том челом боярину князю Алексею Никитичю Трубецкому, подавали челобитен з двадцать. И он по челобитным указу не чинил, и до государя челобитные не доходили. И мы били челом боярину: Тем ты, государев боярин, против нашего челобитья указу не учинишь, и мы будем бить челом праведному государю изустно. И боярин рняся на нас велел посадить в Казанском дворце в казенку пять человек.

А назавтре был ход праведному государю к Михаилу Архангелу, и подал челобитную государю на Красном крыльце Кузьма Мухостран и бил челом государю изустно.

И тут боярин князь Алексей Никитичь Трубетской за то вскручинившись, велел его, Кузьму, взять стрельцам, да свесть в тюрьму, да и всех за то велел в тюрьму посадить… И мы, господа наши, ныне сидим в темнице, посажены в Дмитровскую субботу, помираем голодной смертью, а житью своему конца не ведаем.

А вам бы, братцы господа наши, стоять всем заодно, чтоб не пошли под суд. А нас, братцы атаманы молотцы, не покиньте. А мы стоим в правде за весь град, хоть велит государь и перевешать, в правде бы умереть, ожидаем государевой милости.

А за тем вам, господа наши, много челом бьем, здравствуйте о Христе».

Тихон Мещеренин прочитал письмо вслух. Кузьма похвалил:

— Молодец, Тишка всё верно описал!.. С кем бы его отправить?..

— Тишка Серебренник тоже в Сибирском приказе какие-то бумаги от Бунакова подавал… Надобно опять стрельца к нам приставленного подкупать, чтоб передал ему письмо… — сказал Чижов.

На обороте письма Тихон написал: «Дати ся грамотка в Томском городе детем боярским и всем служивым людем в войска».

Начали сыск новые воеводы с допроса Петра Сабанского, Васьки Былина, Ивана Широкого и других бывших арестантов, возвращенных воеводами из Нарыма. Все они жаловались на избиение и разорение своих домов, указывали на тех, кто их дома грабил. Однако Михаил Петрович Волынский никого из грабельщиков не трогал, а, видя ненависть к ним большинства горожан, поторопился отправить Петра Сабанского «с товарищи» в Тобольск, от греха подальше.

Кроме сыскных дел приходилось заниматься и хозяйственными делами. В пятый день сентября в Томск вернулись посланные Бунаковым летом за хлебными припасами казаки под началом пятидесятника Матвея Ненашева. На дощаниках они привезли две тысячи шестьсот семьдесят девять четей ржи, одну тысячу триста шесть четей ржаной муки и одну тысячу сто восемьдесят четей овса.

После того как два года тому назад Юрий Тупальский отказался от части овса, тобольские воеводы в прошлом году настолько же овса Томску не додали. Однако из Москвы пришло указание выделять овса, как в прежние годы, «чтобы в Томском разряде служилым людям хлебной скудости, а государеву делу порухи не было». Однако овса опять будет нехватка, недовез Матвей Ненашев. Четыреста двадцать четей овса пропало на утонувшем дощанике, который перевернулся от сильного ветра в устье Иртыша…

Почти сразу по прибытии Волынского и Коковинского сын боярский Родион Качалов объявил извет в государевом деле на енисейского гулящего человека Лаврентия Хомякова в прилюдном оглашении «непристойных слов» о государевых грамотах. За занятостью по подготовке росписного списка по Бунакову воеводы поручили провести следствие по Хомякову, сыну боярскому Юрию Трапезундскому. Тот быстро установил правдивость извета. Свидетелей нашлось немало. Он доложил воеводам, и те приказали наказать Хомякова кнутом на козле.

Наказывали перед съезжей избой при большом скоплении служилых.

Михаил Волынский громко объявил:

— Гулящий человек Лаврентий Яковлев, сын Хомяков, приговаривается к сотне ударов кнутом за то, что называл государевы грамоты непрямыми, ложными, подменными и другими непристойными словами!..

Когда Лаврентия, голого по пояс, растянули на козле, он закричал:

— Атаманы казаки, не выдайте!

Однако казаки молчали, опустив головы. Не вступились. Государевы грамоты хулить никому не дозволено! А то, что они были подлинными, сейчас уже никто не сомневался.

Степан Паламошный принялся за дело. Кнут в его руках извивался змеёй и жалил, жалил… После шести десятков ударов Лаврентий обмер, и Волынский велел прекратить наказание.

Когда Хомяков оклемался, его отправили в Енисейск.

Аггей Чижов с товарищами дождались-таки государевой милости. Их выпустили из темницы и отправили домой. Через три месяца добрались они до Тобольска. Хотели переждать лютые морозы. Но пережидать их пришлось в тюремной избе. Воевода Василий Борисович Шереметев приказал их арестовать по устному извету земляков Чижова: Василия Былина, Тимофея Копылова и Ивана Широкого, которых Волынский отправил из Томска вместе с Петром Сабанским.

Воеводе Шереметеву томские противники Бунакова предъявили написанную в московской тюрьме Тихоном Мещерениным грамотку к казакам. Добыли они ее так.

За две недели до прибытия Аггея Чижова с товарищами в Тобольск из Москвы пришел Тихон Серебренник. Земляки пригласили Тихона в кабак, упоили в стельку, обшарили и нашли грамотку челобитчиков. Воеводе Шереметеву заявили, что Аггей «с товарыщи» призывают к бунту, призывают стоять всем городом в правде.

Шереметев личной персоной пожаловал на допрос Чижова в 3-й день февраля. Сам спросил сурово о главном:

— В какой такой правде велели вы томским служилым людям стоять в своей воровской грамотке?

— Я, Аггейко, с товарищами посланы были из Томского города челобитчиками от всего города к государю, потому что служилые люди к князю Щербатому под суд не пошли, убоясь смертного убойства и писали мы им, чтобы стояли они в сей правде и нас бы не выдали!.. — ответил Чижов.

— Отчего вы убоялись убойства от князя Щербатого, коли в государевом указе ему было велено никому не мстить и без государева указу опалу никому не чинить!..

— Потому убоялись, что Щербатый есть вор и изменник и верить ему не надлежит!..

Шереметев велел держать томских челобитчиков в тюрьме. На следующий день ему донесли, что томский выборной есаул Никита Немчинов-Барабанщик за трапезой в кабаке под горой говорил, что ежели томских челобитчиков не отпустят, то по весне подымутся из Томского города служилые люди человек двести или триста и пойдут к государю в челобитчиках.

Далее — более. Гулящий человек, пришедший из корел, тюремный сиделец Василий Павлов, донес на томских челобитчиков, что он слышал их такие воровские речи: что ежели не добьются на Осипа Щербатого указу, то перебьют всех, кто их ныне выдает и уйдут через Камень, либо на Лену, на Собачью реку… Чижова с товарищами пытали на дыбе, но они в таковых словах не сознались. Пока же шел сыск, Павлов сбежал из тюрьмы…