Чтение онлайн

Иван побледнел и пошел прочь.

Через три дня после наказания кнутом, темным вечером в дверь дома Подреза постучали. Он отлеживался и потому игроков в зернь и карты не принимал.

— Кто там? — спросил Гришка.

— Вина продай! Страсть как выпить хочется!.. — раздался глухой голос.

Григорий открыл дверь и, не успев разглядеть позднего гостя, получил удар ножом под сердце. И уже не услышал, как тот сказал вполголоса:

— Вот теперь погуляй с нашими женками!

Томская история с государевым делом на Осипа Щербатого от Григория Подреза-Плещеева кратко описана в «Книге записной» из Сибирских летописей.

Тут же о смерти Подреза: «И в Енисейском ево мужик от жены зарезал, ту и кончась».

Федор Пущин сидел на камне на берегу моря и недвижным взглядом смотрел, как накатывают волны одна за одной и обрызгивают пеной сапоги. К самому морю прилепился Охотский острожек, куда был послан сын боярский Пущин якутским воеводой Голенищевым-Кутузовым приказчиком и сборщиком ясака на перемену пятидесятнику Евдокиму Козицину. Берег, будто межевая линия, протянулся между водой и землею, и Федору часто приходила одна и та же думка: чего же на земле более — воды, что взглядом не объять, или лесов, что на месяцы пути раскинулись за спиной. А ведь первым к этому морю привел томских казаков десятник Иван Москвитин, который после стал атаманом и в Томске был заодно с Щербатым…

Одиннадцать лет минуло после высылки его, Федора, в Якутск. Поначалу на душе горчило от обиды, но государева служба не давала тужить. Одиннадцать лет — время немалое, однако Федор по-прежнему был тверд на ногах и силу в руках не растерял. Лишь окладистая борода совсем поседела, да и волосы на голове тоже. Когда он снимал шапку, казаки часто говорили:

— Федор Иваныч, ты чисто леший кудлатый!

К тому же на правой щеке его появился глубокий шрам. След от посылки к тунгусам. Сразу по прибытии в Якутск он был направлен тогдашним якутским воеводой Петром Петровичем Головиным по Аргуни объясачить местных тунгусов, но те разбежались и ясак платить не захотели. Он заложил Усть-Стрелочный караул и двинулся с пятьюдесятью казаками на Амур. Там собрал с гиляков и дучеров в царскую ясачную казну более ста двадцати сороков соболей. Однако из пятидесяти казаков осталось всего двадцать человек, едва довезли соболиную казну до Якутска. Не всегда миром удавалось ладить с инородцами…

Вот и здесь, вокруг Охотского острожка, с тунгусов сбор ясака шел туго. Вокруг все больше немирный тунгус обитает. Потому и держатся в Охотском в аманатах шесть десятков человек, чтоб не было соблазну напасть на острожек. За десять лет Федор выучил тунгусский язык, также как знал остяцкий.

А пять дней тому назад пришел в острожек знатный тунгус Зелемей и, дружа государю, поведал, что в двух днищах пути неясачные тунгусы подговаривают ясачных тунгусов украсть соболиную казну, а казаков перебить. Пущин послал к указанному месту пятьдесят казаков и торговых людей и наказал им всякою ласкою привести неясачных тунгусов под высокую государеву руку. Однако вестей от них покуда не было…

От дум его отвлек подбежавший стоявший в дозоре на воротной башне казак.

— Федор Иванович, подле стен тунгусы шастают! По всему, лазутчики…

Пущин поднялся на башню и увидел на дороге, ведущей к воротам, не таящихся пятерых тунгусов с пальмами — ножами на палках — и луками. Он взял десять казаков, вышел через пролом в ветхой острожной стене, подкрался сзади к тунгусам и закричал:

— Бросайте пальмы!

Один из тунгусов натянул было лук, но Пущин выстрелил в него из пищали. Тунгус схватился за плечо и выронил лук. Под дулами пищалей остальные побросали пальмы. Пленных привели в острожек, и Федор стал допрашивать их.

Но пленные молчали. Лишь когда Федор сжал раненое плечо тунгуса, тот вскрикнул и заговорил. Сказал, что их послал Зелемей высмотреть, как лучше войти через гнилые стены острога, чтобы освободить аманатов и перебить всех казаков, как они перебили тех, которых он, Пущин, послал с Зелемеем. Кроме того, Зелемей говорил, когда на Охоте русских людей изведем, истребим всех русских на Мае-реке и на других реках. А для береженья и безопасности призовем богдойских людей из Поднебесной и будем платить им небольшой ясак… Пущин несколько раз переспросил, точно ли всех пятьдесят человек, посланных им, убили. Раненый поклялся, что всех… А самый молодой из пленных оскалился: «И вас всех убьем!..»

— Повесить их за стеной у ворот! — приказал Пущин, пришедший в ярость от измены.

Приказ его был немедля исполнен. Однако Федор Иванович понимал, что повешенные могут отпугнуть тунгусов, а могут и озлобить. А коли пойдут на штурм, худо придется казакам. В острожке их осталось всего тридцать человек. А надо еще и аманатов караулить. Он приказал всем, кроме дозорных, немедля рубить новую избу для аманатов и менять гнилые бревна острога. Днем и ночью стучали в острожке топоры. Двум самым искусным в плотницком деле казакам, Пущин велел из ствола ели соорудить две пушки. Стволы укрепили железными обручами. На несколько выстрелов должно было хватить… Зарядили мелким галешником и два дня жили в ожидании нападения. Дозорные все время видели вокруг острога лазутчиков…

Но за это время новая крепкая изба для аманатов была готова, в нее перевели всех мужиков тунгусов, а женок оставили в ветхой избе. Теперь бунта аманатов можно было не опасаться. Укрепились и острожные стены.

На третий день после извести об измене на дороге, ведущей к острогу, показалась небольшая толпа тунгусов. Пущин приказал готовиться к бою. Несколько тунгусов отделились от толпы и подошли к воротам.

Самый старший из них окликнул Федора по имени. Федор вышел к перилам на башне и спросил, что им нужно.

— Фетька, не убивай аманатов! Мы принесли тебе соболиный ясак! Мы не убивали твоих людей… Мы не хотим, как Зелемей, идти под руку желтого царя, мы хотим быть под великой рукой твоего белого царя!.. Не убивай, Фетька, наших лучших людей!..

— Коли дурна чинить не будете, а будете жить с миром под государевой великой рукой и к китайцам не пойдете, людей ваших не трону! Соболиную казну оставьте у ворот, а сами ступайте по домам! Завтра сможете поменять аманатов!..

Старший махнул рукой и скоро у ворот выросла горка из соболиного меха.

Пущин облегченно перевел дух. Охотский острожек был спасен. А стало быть, государева служба продолжится.

Глинобитная печь недавно затоплена, и дым из устья валит густыми клубами под прокопченный бревенчатый потолок к волоковому окну, заполняя избу почти наполовину, опускается вниз и колышется тонкими слоями.

Хозяин, Аника Переплетчиков, сидит на лавке и чинит рыболовную сеть. Перебирает поплавки из бересты, встряхивая, расправляет часть сети и, повернувшись на свет к окну, с которого по случаю тепла и близкого лета сдернута промасленная холстина, то и дело сердито качает головой, обнаруживая рвань.

С полатей над дверью слышатся глухой кашель и всхлипы.

— Как родителю-то перечить? — склонил голову набок Переплетчиков, глянув, как гусь, наверх.

— Аникей пущай слезет… Малой же… Задохнется… — подала голос с топчана больная жена Аники, последние полгода почти не встававшая с постели.