Чтение онлайн

— Да, положеньице, — дочитав записку, сказал он, — в лоб не взяли, так с флангов обходят. Товарищ полковник, я думаю один взвод второй роты бросить на помощь Привезенцеву. Шестнадцать человек там ничего не сделают.

— И пулеметов станковых хотя бы пару, — добавил Бочаров.

— Товарищи, наши! — подбегая к Бочарову и Черноярову, прокричал Лесовых. — Я был в третьей роте, там немцы к оврагу лезут. Ну, мы их выбили и вдруг слышим из лесу стрельба. Наш, дегтяревский, очереди пускает. Двинулись мы по оврагу, вышли к опушке и наших встретили, из второго батальона. Я самого Лужко видел. Его батальон занимает оборону в лесу, а еще дальше третий батальон. А штаб полка в Никитовке, это четыре километра отсюда. Я с комиссаром по телефону говорил.

Чернояров ловил каждое слово Лесовых и чуть не закричал: «Молодец!», но сдержался и только спросил:

— А у Лужко как?

— Большие потери. Батальон был разрезан на две части. И сейчас Лужко не знает, где командир пулеметной роты Бондарь, его два взвода и два взвода шестой роты.

— А что известно вообще о положении на фронте? — спросил Бочаров.

— Определенного ничего. Но говорят, что наши сильно контратакуют с севера, со стороны Ливен. А на юге, там, где Новый Сокол, Валуйки, Купянск, немцы очень далеко продвинулись вперед.

— Так, — заговорил Бочаров, — значит, наш правый фланг теперь обеспечен. Нужно обеспечить и левый.

— Да, да, — подхватил Чернояров, — нужно выдвинуть всю вторую роту и занять оборону там, где сейчас группа Привезенцева.

— А может, попробовать контратакой выбить немцев с южной высоты, — предложил Бочаров.

— Контратакой? — переспросил Чернояров.

Бочаров в темноте не видел его лица, но по голосу чувствовал, что настроение Черноярова поднялось.

— Контратакой, — не то спрашивая, не то утверждая, сказал он, и это слово раскрыло Бочарову весь строй мыслей Черноярова. Он хотел провести контратаку и восстановить положение на южной высоте, но, вспоминая печальные последствия контратаки третьей роты в лощине, колебался, боясь и больших потерь и новой неудачи.

— Ночная контратака, если ее хорошо провести, — стараясь облегчить принятие решения Черноярову, заговорил Бочаров, — весьма эффективна…

— Да, но если… — сказал Чернояров и смолк.

— Если у противника сил больше, — закончил его мысль Бочаров.

— Вот именно.

— Но противник не видит, кто его контратакует. Все решают моральные качества людей. Кто смелее, отважнее, решительнее, тот победит.

— Ударим, ударим и сомнем, — скрежеща зубами, выкрикнул Чернояров, — я сам поведу третью роту!

— Не следовало бы лично вам, — возразил Бочаров, — там командир роты и Привезенцев.

— Нет! Я сам пойду! — упорствовал Чернояров. — Я там каждую кочку знаю!

— И мне с вами разрешите пойти? — спросил Лесовых.

— Вам? А зачем?

— В ночной атаке каждый офицер дорог, я пойду с одним или с двумя отделениями.

Бочаров остался один и прислушивался к звукам неутихавшего боя. Там, где с группой бойцов оборонялся Привезенцев, хлопали одиночные выстрелы, ахали взрывы гранат. Изредка взлетавшие ракеты рвали ночную темноту.

Бочаров прислонился к стене окопа, откинув голову, задумался и не заметил, как задремал.

«Что я, — встрепенулся он, — неужели сплю?» Распухшие тяжелые веки с трудом размыкались, все тело расслабло, и голова, как ни старался он держать ее прямо, падала на грудь.

— Вот хорошо, что пришли, — встретил он подошедшего Привезенцева, — передайте всем, кроме третьей роты и минометчиков, немедленно организовать отдых для людей. Половина дежурит в окопах, половина спит. Через час поменять.

Перекрывая звуки стрельбы, ахнул залп минометов, и на южной высоте вспыхнула целая серия взрывов. Еще и еще раздавались минометные залпы, и на захваченной противником высоте раз за разом плескались взрывы. Минут десять с предельным напряжением били минометы, и еще не прекратились красные вспышки на высоте, как в ложбине, у шоссе, послышались громкие, многоголосые крики «ура». Крики нарастали и отдалялись, заглушаемые сплошной стрельбой и взрывами гранат.

— Все в порядке, товарищ полковник! — радостно закричал по телефону Чернояров. — Высоту отбили, в плен семнадцать фрицев забрали. Наши потери — двое убитых и пятеро раненых.

Поговорив с Чернояровым, Бочаров встал и осмотрелся вокруг. В темноте все еще мерцали отдельные выстрелы. Бой затих, но Бочаров знал, что затишье это временное, что пройдет час, в лучшем случае, несколько часов — и этим измученным, уже выдержавшим двухсуточное нечеловеческое напряжение борьбы людям снова придется отражать вражеские атаки, переживать бомбежки, врастать в землю под шквалом вражеского огня.

Прошло больше трех недель, как Андрей Бочаров уехал из госпиталя к семье, и за это время ни сам Федотов, ни Ирина не получили от него ни одной весточки. Ежедневно встречаясь с Ириной, Федотов видел, что она переживает, хотя внешне держится по-прежнему весело и непринужденно. Словно по взаимному уговору, они никогда не вспоминали о Бочарове, и от этого и он и она чувствовали сковывающую неловкость, понимая, что их обоих беспокоит тот главный вопрос, из-за которого Бочаров поехал к своей семье. Вчера Ирина прошла медицинскую комиссию. Ее признали здоровой и решили выписать из госпиталя. Узнав об этом, Федотов дозвонился до управления кадров и услышал ошеломляющую новость. Оказывается, еще десять дней назад Бочаров был в Москве, получил назначение и уехал на фронт. Это было так неожиданно и странно, что Федотов не знал, что и предполагать. Целую ночь раздумывал он, что оказать Ирине на прощание, но к определенному решению так и не пришел. Ему было жаль эту обаятельную молодую женщину, со всей силой своей благородной души полюбившую Бочарова. Жаль было ему и самого Бочарова. Если он, попав в Москву, не зашел в госпиталь, то, несомненно, случилось что-то серьезное, из-за чего Бочаров не может не мучиться.

Расстроенный и взволнованный, утром зашел Федотов в комнату дежурного, где обычно провожали выписывавшихся из госпиталя, и увидел Ирину. В форме военного врача, с маленьким чемоданчиком и перекинутой через руку шинелью, она была мало похожа на хрупкую женщину, какой привык видеть ее Федотов в госпитальной одежде.

Увидев Федотова, Ирина весело улыбнулась, сильно пожала его руку и с какой-то странной лихостью сказала:

— Вот и кончился отдых, теперь опять туда!..

Стремительно проговорив это, она вдруг опустила глаза, и по ее лицу пробежала едва уловимая тень горечи. Эта мгновенная перемена в Ирине сразу же толкнула Федотова на решительный и откровенный разговор о Бочарове.

— Ирина Петровна, — заговорил он, глядя на ее все еще опущенные глаза.

— Нет, нет! Не надо! — торопливо остановила его Ирина, поняв, о чем он хочет говорить, и, вновь весело улыбаясь и глядя на него ясными глазами, сказала:

— Желаю вам, Николай Михайлович, всего самого, самого лучшего!

— Спасибо, Ирина Петровна, — смущенно ответил Федотов и пожал ее тоненькую руку.

— А мне пожелайте, — погасив веселость в лице и глазах, строго продолжала она, — поскорее на фронт попасть. Там такие бои, столько раненых…

Она подхватила чемоданчик, поправила шинель на руке и, не дослушав Федотова, поспешно пошла к двери. Только выйдя к трамвайной остановке на Госпитальной площади, она остановилась и долго смотрела на разрисованные белыми и черными полосами массивные колонны, на отполированные шагами каменные ступеньки, на узкие и высокие старинного образца окна военного госпиталя. Разглядывая окна, ступеньки, колонны, Ирина впервые почувствовала, что в ее жизни произошел решительный перелом. Она мечтала поскорее вырваться из госпиталя, но теперь, осуществив свою мечту, растерянно стояла, не понимая, где она и что ей нужно делать. Рядом проходили люди, гремели трамваи, а Ирина все смотрела и смотрела на госпитальное здание, бессвязно вспоминая, как после трех месяцев разлуки встретилась она с Андреем, когда ее привезли в госпиталь, как радовались они этой встрече, как много и часто разговаривали, встречаясь в комнатах, в клубе, на процедурах, в госпитальном парке. И лишь одно воспоминание она упорно гнала от себя. Это был вечер, когда странно смущенный и подавленный Андрей робко сказал, что ему нужно съездить к своей семье. Тогда она сразу поняла его состояние и не испугалась его решения, а обрадовалась, искренне желая ему честно, как подсказывает совесть, решить все вопросы личной жизни, не испытывая давления с ее стороны. Она видела тогда, что он молча благодарил ее за это, и еще больше радовалась, что он правильно понял ее. Так и уехал он — смущенный, задумчивый, с затаенной тревогой и болью в глазах. Таким он и остался в ее памяти.