Чтение онлайн

Круг за кругом объезжали женщины поле, и с каждым разом все шире раздвигалась взрыхленная полоса поднятого пара. Алла смотрела на высокие, серебристые, словно облитые пеной, облака, на голубеющее в их просветах бездонное небо, на невозмутимых, меланхоличных грачей и чувствовала, как только недавно познанная радость с новой силой охватывает ее. Постоянно живя в городе, она не представляла даже, что может быть так чудесно, так радостно в поле и вольготно только от одного вида этой покоряющей простоты и нежной, скупой на вид красоты. Легко переставляя ноги в сшитых свекром из куска сукна и старых валенок деревенских тапочках, Алла представляла, как на этом поле закустятся молодые всходы озимых, нальются яркой зеленью, как весной от тепла, солнца и влаги окрепнут они, поднимутся вверх, выпуская вначале светлые, а затем буреющие крупные колосья, как пойдут по этому полю жатки, весело устремятся вязальщицы, и потекут в амбары потоки золотистого пахучего зерна.

После нескольких кругов коровы вспотели и тяжело водили мокрыми пахами. Незаметно налетевшие откуда-то мухи и оводы тучей окружили животных. С каждым шагом коровы шли все труднее и труднее. Они с жалобным мычанием метались, отгоняя оводов и мух, часто путались в постромках, рвались из борозды и норовили прямо через поле убежать домой. Алла часто менялась с Лизой местами, становясь за ручки плуга и передавая ей поводья, но и эта замена не уменьшала боли в руках, ногах, в пояснице.

— Да ты что, заморить всех решила, — крикнула Лиза ехавшей впереди Наташе, — отдыхать пора, останавливай.

— Небось жир не растрясешь, и для Алешки останется, — задорно ответила Наташа и ради упрямства проехала еще пол круга.

Измученные коровы легли на землю, закрыв глаза и сонно опустив головы. Рядом с ними присели на землю и женщины. Только неугомонная Наташа переходила от одних женщин к другим, не по возрасту буйно озорничала, задевая то одну, то другую. Подошла она и к сидевшим рядом Лизе и Алле.

— Эт как же у вас плуг-то налажен? — дерзко глядя то на Аллу, то на Лизу, явно задирая, вскричала она. — У всех на пять вершков, а у вас не больше трех. Мы, значит, паши на полную глубину, а вы только землю царапать. Бабы, — еще оглушительнее закричала она, — смотрите, что творится! Вон они, активисты какие, сами на коровах пахать выдумали, а сами кое-как, все чужой спиной.

— Что ты прицепилась? — пыталась остановить ее Лиза. — Не меньше твоего, как у всех, пашем…

— Пашете? — передразнила Наташа. — Да разве это пашня, это не пашня, а… — Она грубо, по-мужски, выругалась, и эта ругань и особенно ее непонятное озлобление словно хлестнули Аллу. Она решительно встала, строго взглянула на Наташу и, сдерживая внутреннюю дрожь, спокойно сказала:

— Пойдем измерим и твою борозду и нашу.

Спокойный и гордый вид Аллы окончательно взбесил Наташу.

— И мерять нечего, все и так видно! — кричала она, потеряв самообладание. — Вы всегда так, привыкли чужими руками…

— Нет, пойдем измерим, — настаивала Алла.

— Обязательно все измерим, — поддержала ее Лиза.

— Ишь ты, какая нашлась, мерять тоже! — с обезображенным злостью лицом кричала Наташа. — Думаешь, если у тебя муж в полковниках ходит, то тебе все можно.

— При чем тут муж? Не мужья пашут, а мы.

— Тоже мне, без году неделю в колхозе работает, а нос выше головы. Не думай, что ты грамотная раскрасавица такая, а мы деревенские. Мы еще похлеще вас можем. И не думай, что мужа себе такого подцепила. Мы тоже могли! У нас бы не побегал по другим бабам, как твой.

— Ты не смеешь говорить так о моем муже! — чувствуя, как все закипает внутри и холодеют руки, вскрикнула Алла.

— Нет, смею! Смею, вот и все! Я, может, больше тебя смею про него говорить.

— И не стыдно тебе, — вмешалась Лиза, — молодая женщина, а такое вытворяешь. Что она сделала тебе, что ты прицепилась?

— А ты молчи, когда тебя не касается. Сытый голодного не поймет.

Видя, что перебранка переходит в скандал, вмешалась самая старшая из женщин, Марина Бухарцева. Она подошла к Наташе, встряхнула ее за плечо и наставительно, как маленькому ребенку, сказала:

— Незачем на других свое горе вымещать. Тебя-то за Павла никто не гнал, сама пошла, вот сама и отвечай за все.

От ее слов Наташа сразу сникла, опустила голову и понуро пошла к своим коровам. Алла смотрела на ее сгорбленную, еще минуту назад такую гордую и задиристую фигуру и не могла понять, что случилось с этой недавно такой душевной и доброй к ней женщиной.

— Эт что же, голубок, — упреком встретил Бочарова генерал Велигуров, — как вырвался на волю, так и поминай, как звали? Ну, что там на фронте? Впрочем, что делается на фронте, я знаю не хуже тебя. Ты давай-ка за свое дело берись. Наобещал Васильеву, теперь выкручивайся. Он житья не дает, несколько раз звонил, где да где Бочаров. А я и сам не знаю, где Бочаров. Видать, Васильев от тебя какого-то сверхдоклада ждет. Так что, голубок, поднажми. Сейчас двенадцать дня. Ты поспи часиков шесть и садись-ка на всю ночь. А завтра в это время ко мне приходи с готовым докладом. Я почитаю, что-нибудь добавлю там, изменю и, как приказал Васильев, нарочного в самолет и — в Москву.

Бочаров заговорил было о наступлении немцев, но Велигуров, махая руками, остановил его:

— Давай главное делать, а наговориться мы еще с тобой вволю наговоримся. И поругаемся не раз, если ты упрямый.

И по тону разговора и по выражению лица Бочаров видел, что Велигуров события последних дней представляет совсем не так, как было в действительности.

В подготовленном для него домике с часовым у входа Бочаров сел за стол, положил бумагу и решил сразу же писать. Просидев с полчаса, он не написал ни одного слова. Мысли беспорядочно перескакивали с одного воспоминания на другое, то восстанавливая разговор с Лужко, то рисуя картину разгрома немцев перед Двугорбой высотой, то возвращаясь к поездке по другим соединениям и частям.

«Что же главное? — раздумывал Бочаров. — Что нужно особенно подчеркнуть?» Главным казалось все: и творческий порыв солдат, сержантов, офицеров и их героические действия в борьбе с врагом; и устарелость, даже вредность многих положений существующих уставов, которые не только сковывали действия войск, но и приносили несомненный вред.

Еще больше часу просидел Бочаров в раздумье, но на чистом листе бумаги не появилось ни одной строчки. Выкуривая одну папиросу за другой, он волновался, нервничал, ругая себя за неумение сосредоточиться, и без конца ходил по комнате.

— Воздух! — закричал часовой за окном, и Бочаров услышал гул немецких самолетов.

В деревне и за деревней часто застучали зенитки.

— По щелям! — кричал кто-то, пробегая по улице.

Где-то невдалеке ахнули первые бомбы, и Бочаров вспомнил, как вчера тряслась и дрожала от таких же взрывов Двугорбая высота, как почернели и осунулись лица солдат, сержантов, офицеров. Эти воспоминания и были тем толчком, который был так необходим ему.

«Да, да! Надо писать о том, что плохо, о том, что нужно сделать, чтобы легче было на фронте, о том, как лучше организовать боевые действия и бить противника с наименьшими потерями. И главное — нужно всем показать, всех убедить, что противник сильный и опытный, что борьба с ним трудна, опасна и на легкую победу рассчитывать нельзя».

По деревне ухали бомбы, а Бочаров не слышал и все писал и писал, изредка задумываясь, закуривая и вновь склоняясь над столом. К шести часам вечера, опустошенный, с горящими головой и лицом, встал он из-за стола и перечитал исписанные листы. Их оказалось сорок три. Его ужаснул такой огромный объем, и он хотел было переделывать, сокращать, но голова клонилась к столу и все тело ломило от усталости. Он сунул листки в полевую сумку, не раздеваясь, лег на кровать, и непробудный сон мгновенно сковал его.