Чтение онлайн

Над потоком горячей, неугомонной работы переливами захлебывались гармошки, а в воскресенье весь день гремел духовой оркестр. На работе часто появлялись командир полка, комиссар, командиры батальонов. Душой же работы были агитатор полка — голубоглазый старший политрук Лесовых и невысокий, с ампутированной правой ногой, как сказали Ирине, председатель сельсовета Слепнев. Ирина с нетерпением следила, как медленно растет плотина, и радовалась, когда вдруг оказывалось, что плотина выросла уже на полметра, и та глубокая выемка, что оставалась вчера, сегодня исчезла, и на ее месте появился высокий темный бугор.

Прошло несколько дней, и у Ирины появились новые обязанности. С очередной партией пополнения прибыли санинструкторы и санитары, и она, чередуясь с Пилипчуком, начала заниматься с ними.

Во вторник, когда она отрабатывала с санитарами приемы выноса раненых в наступлении, на поле, где занималась Ирина, подкатил легковой вездеход, и из него выскочил Привезенцев.

— Доктор, доктор! — издали закричал он. — Срочно поехали, ваша помощь нужна. Разбился сын полковника Бочарова.

В первый момент Ирина поняла только, что с кем-то случилось несчастье и этот кто-то нуждается в ее немедленной помощи. И, только уже сидя в прыгающей по неровной дороге машине, она вдруг с отчетливой ясностью осознала, что этот кто-то был ребенок, сын Андрея, которого он так часто вспоминал в госпитале и которого звал хорошим, округлым именем Костик. В груди Ирины мгновенно похолодело, и ей вдруг показалось, что маленький Костик истекает кровью и доживает последние минуты. Она спросила у Привезенцева, что случилось с мальчиком, но тот сам толком ничего не знал и только повторял, как сказал ему перепуганный брат Андрея, что мальчик разбился и что ему нужна немедленная помощь. У дома Бочаровых виднелась густая толпа людей. Шофер ловко выскочил на пригорок и остановился у самого дома, заставив шарахнуться в испуге сгрудившихся женщин и детей.

— Сюда, пожалуйста, проходите сюда, — говорил Ирине высокий, чем-то напоминавший Андрея седобородый старик, — выбоины тут, не оступитесь.

Едва войдя в избу, Ирина ощутила так хорошо знакомый приторный запах свежей крови, и с этого момента все окружающее потеряло для нее смысл. Она видела только побледневшее в испуге лицо мальчика и рваную рану на правой стороне худенькой груди. Мальчик не кричал, не стонал, а лежал спокойно, как взрослый, словно понимая, что крик и беспокойство могут только усилить боль. Когда, вымыв и протерев руки спиртом, Ирина коснулась раны, мальчик раздвинул веки, и на Ирину глянули темно-голубые простые и бесхитростные глаза Андрея.

— Лежи, детка, лежи спокойно. Будет немножко больно, потерпи, — по привычке говорила Ирина, и мальчик лежал, не шевелясь, жалобно и доверчиво глядя на Ирину.

— Что с ним, доктор, скажите, ради бога, что с ним? — исступленно шептал позади Ирины женский голос.

— Ничего опасного, — отвечала Ирина, поняв, что говорила жена Андрея Алла, — пожалуйста, не волнуйтесь.

Довольно глубокая рана была не опасна. Костя, упав с разбегу, наткнулся грудью на острый сошник плуга и разрезал грудные мышцы, к счастью не задев ни костей, ни плечевых сухожилий. На помощь Ирине прибежал Пилипчук, и они вдвоем быстро обработали рану, сделали противостолбнячный укол и перебинтовали грудь мальчика. К удивлению Ирины, мальчик все время терпеливо молчал и, только когда делали укол, ойкнул и тут же смолк.

— Теперь полежи, и все будет хорошо, — закончив перевязку, погладила Ирина его светлую головку, — ты молодец, настоящий мужчина, не кричал, когда было больно.

— Моего папу на фронте не так ранило, а он совсем не кричал, — слабым голоском проговорил мальчик, и Ирина с трудом удержала подступившие слезы.

Стараясь не встречаться взглядом с Аллой и с матерью Андрея, Ирина рассказала, как нужно ухаживать за мальчиком, и, отказавшись от настойчивых уговоров пообедать, уехала от Бочаровых.

Только войдя в свою палатку, она в изнеможении упала на кровать и беззвучно зарыдала. Немного успокоясь, она твердо решила не ходить к Бочаровым, а на перевязку посылать Пилипчука. Но подошел вечер, и беспокойство за жизнь так похожего на Андрея маленького Кости пересилило, и она пошла в деревню. В этот раз ей не удалось избежать разговора с Аллой и матерью Андрея. Они встретили ее на улице, наперебой благодаря за помощь Косте и умоляюще заглядывая в ее глаза. Алла совсем не походила на ту, какой представляла ее Ирина. Она почему-то считала, что Алла должна быть чопорной, выхоленной женщиной с худым, язвительным лицом и пренебрежительным взглядом холодных глаз. Сейчас же Ирина видела женщину, мало чем отличную от других колхозниц, немного располневшую, но красивую и удивительно привлекательную. Ее каштановые, заплетенные в косы волосы, большие встревоженные глаза и мягкий грудной голос невольно располагали к ней. К удивлению самой Ирины, красота и привлекательность Аллы не возбудили в ней ни ревности, ни обычной в таких встречах ненависти. Ирину даже обрадовало, что у Андрея была именно такая, а не другая жена. Осмотрев Костика и дав ему лекарство, Ирина с полчаса просидела у Бочаровых, не чувствуя ни отчуждения, ни неловкости. Алла и мать Андрея разговаривали с ней просто и душевно, рассказывая о Костике и изредка вспоминая его отца.

С этого дня посещение дома Бочаровых стало радостным событием для Ирины. Она подолгу сидела у постели Костика, разговаривая с ним, с Аллой, и сама не замечала, что все ее разговоры вращались вокруг имени Андрея. Но, говоря об Андрее, она все чаще и чаще вспоминала Яковлева, и эти воспоминания, притупляя нанесенную Андреем боль, возвращали Ирину к прежней жизни.

Однажды под вечер, закончив все работы, она осталась одна в своей палатке и вдруг так остро почувствовала необходимость написать Саше, что, не сняв халата и не вымыв рук, сразу же села за стол. Выбрав самый чистый лист бумаги, решительно взяла ученическую ручку и старательно вывела: «Дорогой Саша!» Написав это, она остановилась, в раздумье закрыла глаза и вдруг с опустошающей ясностью почувствовала, что ей не о чем писать ему. Признаваться, каяться, обвинять себя в том, что было у нее с Андреем, она не могла: все это не было ошибкой, и она нисколько не сомневалась, что, встретив снова Андрея, могла бы повторить все сначала.

Долго просидела она в тот вечер, так и не написав Яковлеву.

Болезнь генерала Федотова затянулась, и все лето пробыл он в госпитале, каждый день ожидая, что его вот-вот выпишут и он опять поедет командовать дивизией. Он установил для себя жесткий распорядок дня, лишь кое в чем нарушая госпитальный режим. Вставал он раньше общего подъема, полтора часа тренируя раненую ногу, в одиночестве ходил по госпитальному парку, потом умывался, завтракал, ждал врачебного обхода, принимал лекарства и процедуры и, освободясь от лечебных дел, уходил в госпитальную библиотеку, где, перечитав свежие газеты, принимался за изучение военной литературы. Он подолгу стоял у карты, отмечая, куда продвинулись вражеские армии, читал и перечитывал сводки и сообщения из районов боевых действий, мысленно представляя, что происходило там на огромном пространстве от Воронежа до берегов Азовского моря. По тому, как, захватывая один город за другим, стремительно продвигались фашистские войска, он понимал, что положение на юге тяжелое, и вместе с тем, читая сводки и газетные статьи, где сообщалось о героизме советских воинов, об огромных потерях гитлеровцев, он все время ждал, что фашисты вот-вот выдохнутся, советские войска остановят их и опять, как осенью прошлого года, начнется наше большое и решительное контрнаступление. Как человек военный, он хорошо знал, что превосходство в силах и средствах в определенные моменты может дать решающие преимущества, но эти преимущества не могут сохраняться неизменно, что в ходе борьбы могут произойти такие изменения, которые эти преимущества сведут на нет, и тогда инициатива из рук воюющей стороны перейдет в руки другой стороны. Об этом убедительно говорил военный опыт прошлого. Так случилось с нашествием Наполеона, когда его многотысячная армия в боях и походах на пути в Москву истощилась и ослабла, а на обратном пути под давлением и ударами русских войск растаяла и превратилась в остатки жалкого сброда, потерявшего облик армии. Так же было и в гражданскую войну, в ходе которой родилась и выросла Красная Армия, а объединенные силы белогвардейщины и иностранных интервентов, вначале многочисленные и всесторонне вооруженные, были разбиты наголову и изгнаны из молодых советских республик. Весь опыт военного прошлого отчетливо показывал, что в столкновениях сильных армий успех бывает переменным, что количество войск и техники не всегда определяют конечный исход борьбы, что сильные духом и поддерживаемые всем народом войска, пережив все неудачи и поражения, почти всегда от обороны и даже от тяжелого и длительного отступления переходят к решительному наступлению и резко изменяют ход войны. К этому наступлению и готовился он, изучая военную литературу и продумывая все, что имело отношение к наступательным действиям.

В конце августа, в воскресенье, когда не было никаких процедур, Федотов сразу же после завтрака спустился в парк и у дальнего корпуса хирургического отделения услышал негромкий разговор двух сестер:

— Молодой совсем, двадцать шестой пошел только. Так жалко, так жалко, — говорила одна сестра.

— А что же Николай Нилович? — спросила другая.

— И Николай Нилович извелся вконец. Почти каждый час звонит и спрашивает, как Багрянцев, как Багрянцев?

Услышав это имя, Федотов невольно остановился. Он сразу вспомнил красивого, белокурого юношу с веселой улыбкой на бледном лице и застенчиво-нежными ясными глазами. Таким он знал служившего у него в батальоне сначала командиром взвода, затем командиром роты молодого офицера Багрянцева, которого все друзья и начальники называли Федей.

— Простите, — подошел к сестрам Федотов, — а что этого Багрянцева не Федором зовут?

— Да, Федор, Федор Иванович, подполковник Багрянцев, — ответила сестра постарше. — А вы что, знаете его, товарищ генерал?

— Да, знаю, — ответил Федотов, — покажите, где он.

Пока шли в дальний хирургический корпус, где лежали тяжелораненые, Федотов узнал от сестры историю Багрянцева. Месяц тому назад с семью пулевыми ранениями его доставили в госпиталь и оперировали. Однако ранения были так опасны, что операция не улучшила состояния Багрянцева. Об этом узнал шеф госпиталя главный хирург Красной Армии академик Николай Нилович Бурденко. Он сделал новую операцию, состояние Багрянцева улучшилось, но через неделю снова начались осложнения, и жизнь Багрянцева висела на волоске. Особенно почувствовал это Федотов, когда подошел к уединенной палате, которую раненые между собой называли «палатой смертников».

Багрянцев лежал высоко на подушках, и лицо его было точно таким же, каким видел его Федотов четыре года назад. Только большие, широко открытые глаза его блестели странным лихорадочным блеском. Увидев Федотова, он улыбнулся одними глазами и бодрым, совсем здоровым голосом отчетливо проговорил:

— И вы, Николай Михайлович, здесь. А я не знал.

— Лежи, лежи. Тебе нельзя говорить, я только посижу, — остановил его Федотов, с трудом подавляя дрожь в голосе.

— Ну почему же? — упрямо возразил Багрянцев, веселыми глазами рассматривая Федотова, — теперь можно. Было трудно, а сейчас легко. Все Николай Нилович, академик Бурденко. Я уж и не мечтал ни о чем, а он… он воскресил меня.