Чтение онлайн

Конвоиры криками и ударами снова выстроили колонну, и теперь повеселевшее шествие двинулось вперед.

— Вот сволочи, — свистящим шепотом ругался Васильцов, — сейчас наверняка подведут к воде, напоят, и люди один за другим падать начнут. Это же отрава, отрава для голодных людей.

Предположения Васильцова оправдались. В глубокой балке, где у самой дороги высоко поднял длинную шею колодезный журавель с огромной — ведра на три — деревянной бадьей, колонну остановили. Конвоиры отобрали из пленных десяток здоровых мужчин и приказали им лить воду в длинное деревянное корыто у колодца, где колхозники обычно поили скот.

Натуженно скрипел журавель, поднимая наполненную водой бадью, и с каждым его скрипом толпа пленных с горящими жаждой глазами, сгущаясь, все ближе придвигалась к колодцу. Горяча лошадей и взмахивая плетьми, конвоиры сдерживали напор и оттесняли толпу от колодца. Поднятая наверх бадья перевернулась, и светлая, прозрачная вода заискрилась, зажурчала, растекаясь по желобу. Толпа пленных вздрогнула, застонала и еще сильнее нажала на передних, прижимая их к конвоирам. Они разделились теперь на две группы: одна сдерживала напор толпы, другая поила лошадей в корыте и, черпая воду из бадьи кружками и котелками, неторопливо пили сами. Когда конвоиры поменялись местами, нетерпение толпы достигло предела. В гнетущей, грозовой тишине раздался звонкий голос Васильцова:

— Товарищи! Осторожнее пейте! Меньше пейте! Сырое зерно и вода — яд для голодного организма!

Четверо конвоиров, врезаясь в толпу, бросились на голос. Воспользовавшись этим, толпа прорвалась сквозь строй всадников и хлынула к корыту. В тесноте, в суматохе, в давке отчаянно кричали дети, кто-то, очевидно раздавленный, надрывно стонал, сопели, ругались озверевшие люди. Бадья то и дело мелькала вверх и вниз, выплескивая воду в закрытое людскими телами корыто скотского водопоя. Утолив жажду, обессилевшие люди выбирались из толпы, садились на землю и, отдохнув, снова устремлялись к корыту. Только человек двадцать мужчин во главе с Васильцовым сохранили спокойствие и, не глядя ни на колодец, ни друг на друга, понуро стояли в стороне. Конвоиры съехались вместе и, раскуривая сигареты, о чем-то с хохотом говорили один другому, показывая на толпу у корыта.

А часа через полтора, когда колонна километра на три отошла от колодца, от приступов острой боли в животе упала молодая женщина. Скорчившись, она лежала в пыли и не стонала, не кричала, а только взвизгивала, обезумевшими глазами моля о помощи. Васильцов и еще двое пленных бросились к ней, но подскакавший конвоир с маху ударил прикладом по лицу Васильцова, и он, обливаясь кровью, упал на руки товарищей. Никто больше не решился помочь женщине, и она, в окружении конвоиров, осталась на пыльной дороге. Там, где она лежала, хлопнул выстрел, и все люди в колонне вздрогнули, и задние увидели, как забилась в предсмертных судорогах молодая обессилевшая женщина.

— Застрелили, — жутким шепотом пронеслось по колонне, и этот шепот словно явился сигналом для самого страшного.

В разных местах упало одновременно несколько человек. Стоны, дикие крики, вопли огласили пустынное поле. Все люди еще плотнее сгрудились, боясь взглянуть на тех, кто, корчась от болей, оставался на дороге.

В непрестанных хлопотах стремительно неслась жизнь Николая Платоновича Бочарова. Лето было жаркое, дружное, и едва успели управиться с сенокосом, как, вызревая, забурела рожь, светлеющими остьями призывно зашуршали овсы, в оранжево-белом накипе доцветала гречиха. Подходила самая трудная пора колхозного лета. Рабочих рук в колхозе по-прежнему не хватало. Ржаные поля колхоза занимали огромные массивы, и рожь везде была густая, колосистая, с уже выклюнувшимися твердыми зернами. Косить такую рожь нужно было сразу на всех полях, не давая переспеть и осыпаться зерну. Николай Платонович вспомнил, как в последний год перед войной вызрела в колхозе такая же рожь и как на поля сразу вышли четыре комбайна и за одну неделю смахнули все ржаные массивы. Теперь же МТС комбайнов выделить не могла, и вся тяжесть уборки ложилась на три с трудом отремонтированные жнейки, на десяток косарей и тех женщин, вязальщиц снопов, что мог выставить маленький колхоз.

Николай Платонович ночами не спал, раздумывая, как лучше организовать уборку урожая. Долголетний крестьянский опыт подсказывал единственно правильный план организации работ — прежде всего нужно убрать урожай с поля: скосить его, увязать в снопы, сложить в копны, заскирдовать, а затем, когда вывезенным с полей снопам не угрожает непогода, можно приступить к молотьбе и к хлебозаготовкам. Этот план и был утвержден на расширенном заседании правления колхоза.

Первые дни уборки выдались погожие, жаркие. Весело застрекотали три жнейки на дальнем ржаном поле, у волчьих ям. На первой, подбоченясь на сиденье и лихо взмахивая кнутом, ехал Алексей Гвоздов. Он так ловко управлял лошадьми и так полно забирал по прокосу ряд ржи, что, любуясь его работой, Николай Платонович простил ему и частые насмешки и самолюбивый, неуживчивый характер.

— Давай, Алешка, давай, — на бегу, подпрыгивая рядом с Гвоздевым, выкрикивал Николай Платонович, — через часок вязальщиц пришлю. Проследи тут за ними, чтоб вязали, что подсохло, а не сразу за косилкой.

— Порядок! Не волнуйся! — отвечал уже разгоряченный работой Гвоздов. — К вечеру этого поля не будет, не сомневайся.

На второй жнейке работал Ленька. Явно подражая Гвоздову, он откинулся на сиденье и так же лихо взмахивал кнутом, подстегивая лошадей.

— Не резвись, не резвись, — прикрикнул на него Николай Платонович, — за лошадьми посматривай и машину слушай.

Проследив, как все жнейки благополучно завернули на третий круг, Николай Платонович отправился на второе ржаное поле, где должны были начать работу косари. Шел он легкой, стремительной походкой, ощущая то внутреннее волнение, которое всегда охватывало его при удачном начале важной работы. Со всех сторон наплывали знакомые с детства волнующие запахи созревавших хлебов. Поднявшееся над полем еще нежаркое солнце обещало погожий день. Все убыстряя шаги, Николай Платонович жадно слушал гул уже скрывшихся из виду жнеек и про себя мурлыкал, сам не зная какую, песенку. На душе у него было легко и просторно. В сознании один за другим складывались планы последующих работ. Нынче вот жатки скосят поле у волчьих ям, а завтра примутся за пригорок у осинника. Косарям дня два придется провозиться на втором поле, потом и они перейдут к орешнику. Если удержится, не задождит погода, то за неделю вся рожь будет скошена, и можно будет приняться за овес, так рано поспевший в этом году. Труднее, много труднее будет с вязкой снопов. Хоть и согласились выйти на поля все старушки и девчонки-подростки, вязальщиц все равно мало. Дней десять — никак не меньше — провяжут они рожь, а овес времени потребует еще больше. И совсем плохо с вывозкой снопов. А тут еще осенний сев подходит, гречиха дозревает, а там пролетит август, и начнется копка картошки. Хлеб придется молотить осенью, может быть, даже по морозцу. Иначе ничего не сделаешь. Ни сил, ни времени нет. Но ничего! Только бы удержалась погода, и тогда все утрясется. Главное — вовремя, при погоде, все скосить, связать в снопы, заскирдовать. Тогда ни одно зернышко не пропадет даром.

Рассуждая так, Николай Платонович вышел на второе поле и увидел уступчатую линию растянувшихся от кустарника женщин-косарей. Первой, по-мужски широко взмахивая косой, шла Наташа. Она еще не оправилась от потрясения, вызванного известием о гибели мужа, и Николай Платонович с жалостью смотрел на нее.

— Бог в помощь, Наташа, — пройдя краем поля, поздоровался он.

— Спасибо, дядя Николай, — надтреснутым голосом ответила она и, не останавливаясь, продолжала ритмично взмахивать косой.

— Как там мужички-то наши, дядя Николай? — спросила шедшая за Наташей Елизавета Гвоздова.

— О! У мужичков здорово! — весело ответил Николай Платонович. — Они зарок дали все поле у волчьих ям за день смахнуть.

— Хорошо им зарок давать, на сиденье посиживая! — выкрикнула Арина Бычкова. — Их бы к нам вот, пусть бы тут косой-то помахали да спины погнули.

Женщины приостановились, кто отдыхая, кто подтачивая косы. В обычных условиях, когда они выполняли работу чисто женскую, Николай Платонович говорил с ними легко и свободно, требовал с них, мог даже прикрикнуть и поворчать при непорядках; стоило же ему увидеть женщин на работе тяжелой, мужской, как он терялся, робел и, хотя сам не был ни в чем виноват, именно себя считал повинным в том, что женщины мучаются и делают то, что должны были бы делать мужчины. Так и сейчас, когда Арина Бычкова, совсем и не желая уколоть кого-то за то, что женщины делают мужскую работу, упрекнула мужчин, Николай Платонович смутился, пробормотал в ответ что-то неопределенное и не нашел лучшего выхода, как взять у той же Арины косу, пройти ряд и, подменив другую женщину, пройти еще ряд. Так, сменяя женщин, прокосил он часа два и побежал отправлять на работу вязальщиц снопов.

В трудовом, самозабвенном порыве стремительно пролетел первый день уборки. Подсчитав, что было сделано за день, Николай Платонович с радостью думал, что если дело так пойдет и дальше, то через неделю ни одного ржаного колоса не останется в поле и уборка совсем поспевшего овса начнется вовремя. Тогда, свалив основную массу работ, можно начинать осенний сев и, если не созреет к тому времени гречиха, можно будет, по возможности, молотить и выполнять хлебозаготовки.

Вечером, когда Николай Платонович забежал на минутку в правление колхоза, его встретил председатель райисполкома Листратов.