Чтение онлайн

Родионов даже рот прикрыл, так поразило его появление Коли рядом.

– Ты чего? – спросил он, тушуясь. – Или спятил? Я ж кусаюсь. Или сомневаешься?

– Я тоже кусаюсь, – сказал Коля спокойно. – Просто хочу сидеть с тобой. Нельзя, что ли?

– Можно, – сказал Стас почти дружелюбно. – Вот.

Два слова «сомневаешься» и «вот» выражали на нарочито бедном, коверканном языке Стаса все великое множество чувств и понятий: одобрение, неприязнь, готовность идти на контакт и, как венец всему, не предполагавший обратный ход, откровенную, ничего доброго не сулящую угрозу. Этими словами Стас легко охватывал всю многообразную сложность своих отношений с внешним миром. Его понимали, вынуждены были понимать, ведь ничего другого он не оставлял. Причем каждый, кому хватало терпения преодолеть его внешнюю защитную оболочку, скоро открывал для себя, что не такой уж лох этот нескладный долговязый парень с умными смеющимися глазами, что его кривляние умышленное, что умеет он быть иным – ироничным и тонким, но зачем-то играет шута горохового. Правда, только до момента, когда, забывшись, над ним начинают подтрунивать. Тогда без перехода он звереет, срывается на черную брань, голос его становится ленив и негромок, сжимаются увесистые кулаки, а в глубине его существа, и это немедленно ощущается окружающими, вскипает ярость, которая может выплеснуться наружу самым диким образом.

– А ты что, со мной всегда будешь сидеть? – поинтересовался Стас неуверенно.

Но Коля не успел ответить: ожил звонок, и тотчас же в кабинет из препараторской вошел Юрий Андреевич.

– Дежурный, – негромко позвал он. Молчание. – Мне нужны дежурные, – возвысил голос Юрий Андреевич.

– Нету. Еще не назначили, – развязно выкрикнул Котов – затычка во всякую дырку.

– Староста?

– А они задерживаются, – сказал Котов – ухмылка до ушей. – Вчера их постигло великое разочарование в лучшем, можно сказать, друге. Вот они и забыли о своем долге перед товарищами и родиной.

– Помолчи, Котов, – попросил Юрий Андреевич.

– Помолчи, помолчи, – прикинулся обиженным Котов. Единственным его желанием, и все это понимали и одобряли, было потянуть время. – Я, что ли, виноват, что Сашки нет? – Он приподнялся, не до конца разогнув колени, и продолжал невозмутимо: – А вообще-то никто не знает толком, что помешало этому высокообразованному юноше посетить наш любимый кабинет радиотехники. Я думаю, Батя… пардон, Саша Капустин…

Котов осекся и замолчал, уставясь на дверь. Коля тоже посмотрел туда. В проеме бесшумно распахнувшейся двери стоял Капустин. Он сделал шаг вперед – вступил в кабинет, прикрыл дверь за собой. Усмешка кривила мягкие губы.

– Ну, здравствуй, Капустин, – сказал Юрий Андреевич. – Как здоровьишко? Слышал, будто у тебя неприятности?

– Ха! – выдохнул Капустин презрительно. – Это ли неприятности? Что вы, что вы, Юрий Андреевич, у меня нервы крепкие и не такое выдержат. А за заботу спасибо, век не забуду.

– Садись, – разрешил Вересов, – что с тебя возьмешь?

Сашка прошел к своему столу, но не сел, замешкался рядом, оглядел класс, встретился глазами с Колей, усмехнулся, подмигнул ему и направился к столу Котова, который сидел один. Опустился на стул, заскрипевший под тяжестью грузного тела.

Котов сразу же потянулся к нему, зашептал на ухо. Сашка слушал, кивая круглой стриженой головой, соглашался.

«Неужели я так же подлаживался? – подумал Коля. – Было, – признался он себе, – и уже ничего не исправишь».

– Начинаем новый учебный год, – заговорил Юрий Андреевич, – хочу выразить надежду, что он сложится не хуже прошлого. В декабре предстоят экзамены, придется к ним как следует подготовиться. Да, чтобы сразу разделаться с мелочами, напоминаю: места, закрепленные за вами в прошлом году, менять нельзя. Почему Звонарев и Капустин сели за другие столы?

– Позвать мастаков? – вскочил Котов.

– Это еще зачем? – спросил Юрий Андреевич. – Сам управлюсь. С тобой, например. Сегодня ты отнял у меня пять минут. – Котов вытянулся. – Останешься после уроков. Для тебя специально припасена непыльная работенка. Ты ведь любишь, чтобы непыльная?

– Вы, как всегда, угадали, сэр.

– Вот и поработаешь.

– Слушаюсь, ваша светлость! – выпалил Котов и следом негромко проговорил – пожаловался: – Обрадовал, чтоб тебе…

Но Юрий Андреевич услышал.

– Ты, Котов, смотрю, никак не уймешься. Чего добиваешься?

– А ничего, – смутился Котов. – Я просто… я хотел…

– Садись и помолчи, – оборвал его Юрий Андреевич. Котов мешком свалился на стул. – Откройте конспекты, – обратился Вересов к классу. – Сегодня мы начинаем новую тему, потому спрашивать не буду. – Облегченный вздох и шумок одобрения подхватили новость. – Пока не буду спрашивать – в начале урока. Так что нечего радоваться. Отчего вы так не любите отвечать? Верно, не знаете, что только по вашим ответам можно судить, справился я со своей задачей или нет. – Не дождался ответа. – Ладно, потопали помаленьку…

Началось объяснение. Коля вместо того, чтобы внимательно слушать, как привык на этих уроках, наблюдал за Родионовым. Тот скособочился над единственной своей тетрадкой, в которую он заносил великие мысли лучших педагогов мира. Так он сказал когда-то и с тех пор повторяет при каждом удобном случае. Тетрадка толстая в мягком переплете искусственной кожи, бумага в ней чистая нелинованная, таких тетрадей Коля не встречал в магазинах. Записи в тетрадке перемежаются с множеством рисованных с большим старанием молодцов в джинсовых костюмах с сигаретками в зубах и гитарами наизготовку. А с молодцами рядом помещены девицы – жадно внимающим стадом, тоже ничего – в юбчонках и длинноногие.

Юрий Андреевич никак не мог взять в толк, почему Звонарев такой пришибленный, но и заводной одновременно. То слова из него не вытянешь, а то расшалится ни с того, ни с сего, если не уймешь сразу и резко. Часто в училище приходит мать, неожиданно молодая, скромно одетая, нервная. Озирается по сторонам, будто опасается чего-то, говорит быстро, невнятно, приходится переспрашивать, испытывая неловкость. Он теряется, когда говорят неразборчиво, все кажется, что со слухом у него неладно. Потому, возможно, никак им не договориться – наверное, по его вине. Она униженно просит присмотреть за сыном, с ним последнее время происходит что-то странное, она чувствует, ей за него становится страшно. Он понаблюдал за Колей – ничего подозрительного. Обычное окружение: староста группы Капустин, Котов, которого они держат на вторых ролях и которому такое положение не по нраву. Спрашивать Колю Юрий Андреевич не хочет, едва ли тот станет откровенничать. И все же нужно разобраться с мальчишкой, что-то здесь не так…

Коля заглядывает через руку Родионова, заслонившую от него, впрочем, только для вида, новый рисунок. Сначала Стас нагромождает невообразимо запутанный клубок рук и ног человеческих, кажется, никакого смысла в этом рисунке, но приделываются головы в местах, одному Стасу понятных, лица этих голов знакомы Коле, и скоро он соображает, что Стас рисует его самого, сцепившегося с Батей и Котовым, причем ему придано литое тело и мощные загребущие руки. Он побеждает, а Бате с Котовым приходится туго.

– Ты же видишь, что это вранье, – говорит Стас, подвигая тетрадку к Коле. – Они тебе сделают рожу – обязательно. Сомневаешься?

«Сказано точно, именно рожу, – думает Коля. – Из лица выйдет рожа».

– Дурак ты, Колька, – вышептал Стас презрительно. – Дурачок! Кто ты перед этими обормотами? – Он помолчал. – Как ты сможешь один? У меня давно на Сашку зуб, самое время нам пересечься.

– Зачем ты мне это говоришь? Да он тебя одной левой, – предостерег Коля.

– А если вдвоем? Или сомневаешься?