Чтение онлайн

– Чтоб жилось и чтоб велось!
– не преминула вставить Сорока.

Старому Глушаку не понравились ни речь, в которой были неприятные, особенно в такой день, напоминания о налоге и коммуне, ни то, что чужой человек влез, нарушил законный порядок за столом, оттолкнул его, хозяина, в сторону, - но он заставил себя смолчать, ничем не выдал своего неудовольствия. Черт его побери, Криворотого этого: какой он ни есть, а все же власть.

Рассудив так, Глушак даже подошел к углу, где сидел Дубодел, похвалил:

– Умный ты человек, Андрейко! Как сказал, заслушаться можно! Чисто Калинин!

– Калинин далеко, а он близко, наш!
– отозвалась Сорока, протягивая чарку к Дубоделу.

– Калинин хоть и далеко, да - голова! Над всем народом - голова! Всесоюзный староста!

– И ты, Андрейко, голова!

– Всем головам голова!

Дубодел не стал спорить: мутным, тяжелым взглядом повел по лицам гостей, задержался на Ганне. Глушак подлил ему в стакан, сказал, обращаясь ко всем:

– Тут сидит в гостях наша советская власть. Андреико; товарищ Дубодел, - наш олешницкий Калинин... Так чтоб он был жив и здоров!

Глушак уже поднес к губам стакан, уже гости зашумели: "Чтоб жив был и здоров!" - когда Дубодел вскочил, крикнул:

– Пусть живет смычка города с деревней!

Под гул и крики одобрения он влил в себя полный стакан самогона, поставил стакан вверх дном, будто показывая, как нужно пить за такое большое дело - до капельки, - не поморщился, не стал сразу закусывать, посмотрел на Ганну довольным, горделивым взглядом.

Он был нетрезв, еще садясь за стол, а теперь, как видела Ганна, хмель разбирал его все больше и больше, и его пьяные взгляды вызывали у нее отвращение. Ей и так было тут нелегко, а эти взгляды усиливали неловкость. Хорошо еще, что-хоть сидел он не рядом, за Евхимом...

Но вскоре Дубодел с пьяной откровенностью сказал Ьвхиму, чтобы Ганна села между ними.

– Не одному тебе сидеть с ней!..

– А мне что? Пусть и возле тебя посидит!
– Евхим захохотал.
– Я не ревнивый!
– Он приказал Ганне: - Пересядь сюда!

Ганна не сразу послушалась. Думала, что Евхим не будет заставлять, сведет все к шутке, но он молчал, и в молчании его чувствовалось упрямство, злость за непослушание.

Он не собирался отменять приказ, ждал, и она пересела.

Что ж, не своя хата, не вольная воля!

– Чего не хотела пересаживаться?

– А вам это так важно знать?

– Вы, бабы, любите, чтоб мужчина красивый был?

– А вы не любите красивых женщин?

– А того не знаете, что покалечило меня так за советскую власть. Поляк саблей ударил под Барановичами. Ясно?

– Человек кровь проливал за советскую власть!

– Правильно, Глушак.

Дубодел наклонился к Евхиму, удовлетворенно и крепко хлопнул его по спине, - Ганна, как могла, отклонилась от плеча, которое уперлось ей в грудь. Едва смолчала.

Старый Глушак подлил горелки, и Евхим с Дубоделом чокнулись. Тогда председатель повернулся со стаканом к Ганне, заставил и ее взять чарку

– Надо пить!
– сказал он, заметив, что Ганна ставит чарку на стол почти нетронутой.

– Я выпила, сколько хотела...

– Все надо!

– А если я не хочу?

– Все равно! Гостю угождать надо...
– не отставал Дубодел.

– Всем не угодишь. Гостей вон сколько, а я одна...

– И он один, - заупрямился Евхим.
– Он такой один - герой и начальство!

– Ну, может, и один. Так пусть и пьет себе один.

– А я не хочу пить сам с собой!

– Так выпейте с теткой Сорокой! Она будет рада!

– А он хочет с тобой!
– загорячился еще больше Евхим.

– Тогда - если ему так хочется - пусть потерпит. До следующего раза.

– А он теперь хочет!
– наседал Евхим, приходя в бешенство от ее упрямого непокорства.

За столом все притихли. Как ни были пьяны, почувствовали - наскочила коса на камень. Еще не отгуляли свадьбы, а уже сцепились, так сцепились, ч го, видать, и один не уступит и другой не поддастся. Гляди, как набычился Евхим, - ему и трезвому слова поперек не говори, а теперь, пьяный, - как рысь. И она - белая-белая, только глаза огнем горят!

– Выпей!
– просипел Евхим.

– Не буду!
– твердо сказала она. По тому, как сказала, чувствовалось, что ни перед чем и ни перед кем не остановится.

Дубодел сам попробовал утихомирить Евхима:

– Не хочет, ну и пускай!.. Выпьем вдвоем!
– Он протянул руку со стаканом к Евхиму, но тот отвел ее.

– И она выпьет!

– Не буду!

Ганна вдруг вскочила, бросилась из-за стола. Сразу поднялась суматоха. Одни окружили Ганну, рвавшуюся из хаты, - утешали, успокаивали ее, другие держали, уговаривали Евхима.

– Воли много берет себе!
– кричал Евхим.
– Слушать никого не хочет! Подумаешь, паненка!

– Не буду я тут! Не хочу!
– не слушала женских уговоров Ганна.
– Домой пойду! Домой!.. Пустите! Домой!..

– Тихо ты, тихо, Ганночко!
– ласково говорила мачеха.
– Пьяный он, пьяный. Выпил, ну, хмель в голову и ударил, замутил. Пьяный человек чего только не наговорит!.. Выпил, сама видишь!..

– Протрезвится - опомнится, - помогала ей свекровь.

– Домой! Домой хочу! Тато, пойдемте домой!

– Тихо ты, Ганночко! Успокойся! Не вбивай себе в голову чего не надо!.. Все будет хорошо! Хорошо будет, поверь!..
– Мачеха взглянула на Ганниного отца, стоявшего рядом, готового в любую минуту помочь дочери.
– Отойди, без тебя разберемся!.. Успокойся, Ганночко. Все хорошо будет!..

– Не хочу тут оставаться! Домой хочу!

– На вот, выпей воды холодной! Или, может, в сени пойдем, остынешь? Идем, Ганночко, идем, рыбко!

Когда вели Ганну в сени, мачеха успокоила:

– Еще не такое увидишь. Всего хлебнешь, поживши!..

Молодых успокоили, примирили, посадили снова рядом, И остаток вечера догуляли как следует, "по закону". Только когда гости разошлись и молодые остались одни в притихшей чистой половине, перед широкой, купленной к свадьбе в Юровичах железной кроватью, Евхим напомнил о споре, но без злобы, сговорчиво:

– Забывать бы надо, что ничья была. Моя теперь и слушаться должна. Не позорить.

– Помнишь, что я тебе когда-то говорила?
– промолвила Ганна тихо: ей казалось, что их из-за стены подслушивают старые Глушаки.
– Что со мной надо - только по-хорошему!