Чтение онлайн

Это было похоже на Харчева: походить, полазить всюду, все добыть самому. Харчев бросил недочищенного леща, встал, позвал жену.

– Погоди, - сказал ему Апейка.
– Дело у меня. Оденься.

Пойдем поговорим.

Харчев, по военной привычке не спрашивая, о чем будет речь, вытер полотенцем руки, быстро натянул сапоги. Через минуту он вышел из соседней комнаты уже в гимнастерке, туго подпоясанный, всем видом показывая, что готов к любому делу. Он был широк в плечах, с медно-красной дубленой кожей на крупном лице, осанистый, похожий на кряжистый полесский дуб, прочно вросший в землю. Боевой кавалерист, душа которого еще жила походами, атаками, он, хотя и туго затягивал пояс, был уже не таким стройным, как полтора года назад, когда Апейка увидел его впервые.

"Пополнел и как-то подобрел лицом, - подумал Апейка, идя рядом с ним по двору.
– И на тебя, брат, мирная жизнь отпечаток кладет, кавалерист лихой!.. Гимнастерка тесной становится..." Он тут же возразил себе, что Харчев все же изменился мало, что пополнеть и оттого будто подобреть лицом он мог бы и на фронте - стареет как-никак, да и какая ж это мирная жизнь у него, если в лесу маслаковцы, если того и гляди пулю всадят где-нибудь на дороге.

Апейка с какой-то завистью подумал, что, хотя он и выше Харчева по должности, у людей начальник милиции пользуется большим уважением и почетом. "Как был я тихим, незаметным сельским учителем, так им и остался. Харчев же - отвага, надежда, герой..."

– Есть жалоба, - сказал Апейка, когда начальник милиции зажег лампу.

Апейка умышленно помолчал немного. Он был почти такого же роста, что и Харчев, и тоже в военной форме. Правда, не в гимнастерке, а во френче из грубого сукна с большими нашивными карманами на груди и по бокам, со стоячим воротником, который подпирал и жал подбородок. Но и в военной форме он выглядел скромным, неказистым. Френч был явно великоват ему, и от этого его небольшая сутуловатая фигура казалась мельче, чем на самом деле.

– Какая жалоба?
– спросил Харчев.

– Держишь человека без достаточных оснований. Можно сказать, невиновного.

– Кого это?

– Дятла Василия. Из Куреней...

На гимнастерке начальника милиции, натянутой на широкой груди, засверкал орден Красного Знамени, окруженный выгоревшей сборчатой ленточкой.

– А-а... Все они невиновны, - произнес Харчев твердо, убежденно.

– Что значит - "все"?

– Все... Которые попадаются!..

_ Это - не доказательство, - мягко возразил Апейка тоном старшего, который обязан поправлять, разъяснять.
– Надо разбирать конкретно. Каждый случай...

– Разбирали.

– Есть факты? Конкретные?

– Есть.

– И он признает их?

– Нашел дурака! Признается, жди!

– Должны быть конкретные факты, - спокойно, но упрямо проговорил Апейка.

Председатель волисполкома попросил протоколы допросов.

Стоя возле лампы, освещавшей бугристый, с залысинами лоб, редкие завитки черных волос, он молча просмотрел несколько листков.

– Всё?
– поднял он глаза на Харчева.

– Всё.

– Больше ничего? Других фактов вины его нет?

– Других мы просто не знаем.

– Значит, и ссылаться на них не будем...

– Почему это? А если я уверен! Если сердце мне подсказывает!

– Сердце, друг, может порой и подвести...

– И Шабета говорит: птица подозрительная...

– Извини, но Шабета не дал ни одного доказательства, что Дятел бандит. Есть только факт, который показывает, что его принудили проводить бандитов.

– Одного этого факта, если на то пошло, достаточно.

– А я думаю - мало.
– Апейка заметил, как Харчев резко, с упрямым выражением лица провел рукой по ремню, одергивая гимнастерку. Начальник милиции был не согласен.

Апейка мягко постарался разъяснить: - Мало - не потому, что факт один, а потому, что он... недостаточен для твоих выводов...

– Как это - недостаточен?

– Он, повторяю, не говорит, что Дятел - бандит. Или даже - их пособник...

– Но ведь пособлял же! Сам признался!

– Проводил под обрезами! Один раз!

– Узнай поди!
– Харчев заходил по комнате.
– Один или не один раз. Под обрезами или не под обрезами. Все они, когда попадутся, под обрезами помогали! Все честные, ангелы! А - маслаковцы орудуют! Кто только их кормит да наводит!
– Он стал перед Апейкой, дружески, но твердо взял его за руку.
– Я считаю: если хотим прикончить Маслака, нечего миндальничать. Помог маслакам? Помог. Значит, тоже участник! Ну и посиди, попарься! Одного посадишь - другой бояться будет!

– Бояться будут, - согласился хАпейка.

Он, близко заглянув в глаза Харчева, вздохнул:

– Но что мы за советская власть, если нас свои бояться должны?

– Ничего, беды большой в этом нет. Зато порядок будет, дисциплина!.. Каждый знать будет, что спуску никому не дадим! Что бы ни сделал - по всей строгости! Как в революцию! .. А то ведь до чего дошло, - Харчев загорячился, - всюду тишина, порядок, детей бандитами перестали пугать! А в нашей волости, совсем под боком, - лазят, обрезы наставляют, грозят! Мы же сидим, как телепухи! Сделать ничего не умеем. Миндальничаем!

– Миндальничать с поганью, конечно, не следует!.. Но, Змитро, пойми не можем мы держать в тюрьме человека без достаточной вины!

– Без вины? Мы с тобой - как в сказке про белого бычка. Я одно говорю, а ты свое гнешь!
– Харчев снова бросился в контрнаступление: - Ты что, знаешь его, что так уверен в нем? Ты вот упрекаешь меня, что фактов мало, а у тебя они есть?

Апейка ответил не сразу, хотел, чтобы Харчев успокоился.

– Много не много, а есть. Есть поручительство человека, который его хорошо знает и которому я верю.
– Он опередил возражение начальника милиции: - Если хочешь, скажу, чтоб он завтра зашел к тебе. Поговори - наш человек, надежный...
– Апейка вдруг попросил: - Знаешь, а теперь прикажи привести твоего преступника. Давай посмотрим, вместе порасспросим его?

Харчев неохотно согласился, вышел в коридор, позвал дежурного. Вернувшись, он сел за стол, деловито-озабоченный, строгий, будто заранее готовый к разговору с арестованным.

Сцепив пальцы крепких красных рук с набухшими венами, он вытянул их перед собой на столе. Апейка, сидевщий сбоку за столом, пододвинул к себе газету, достал карандаш, торчавший из нагрудного кармана, стал выводить завитушки подписей.

Войдя, Василь прищурил глаза от яркого света, мельком, без всякого любопытства, взглянул на Апейку и исподлобья уставился на Харчева. Он глядел с таким выражением, которое, казалось Апейке, будто говорило: "Знаю, зачем позвали, - Ч) чем спрашивать будете, - добра не жду".

Харчев расцепил руки, шевельнулся.

– Ты что же это, друг, не признаешься?
– четко, выделяя каждое слово, спросил он.
– Не признаешься, что помогал Маслаку?

Василь отвел взгляд в сторону, переступил с ноги на ногу.

– Не помогал я...

– Как же не помогал?

Василь промолчал. Апейка прочел на его лице, замкнутом, настороженном: "Так я и знал, этого и ждал..." Воспользовавшись минутной тишиной, председатель волисполкома заговорил сам, спросив о таком, что, казалось, не имело никакого касательства к беседе: