Чтение онлайн

осторожнее.

Воспоминание о последнем, злом Василевом взгляде снова погасило огонек

в сердце, вернуло ей горечь непережитой обиды. С обидой этой и с тяжелой,

полной недоброго предчувствия тревогой пошла она к Хадоське.

На окнах Хадоськиной хаты играли глянцевитые отсветы огня, пылавшего в

печи. Ганна прижалась лицом к стеклу, стараясь увидеть подругу, окликнула:

– Хадоська!

На ее оклик от печи надвинулась тень, послышался голос матери:

– Нет ее... Кто это? Ганна?

– Ага, я... А где она?

– Кто ее знает! Гулять куда-то подалась...

Искать Хадоську в веселых девичьих стайках, которые там и тут гомонили,

смеялись на завалинках, на колодах вдоль изгородей, Ганне не хотелось, - в

последние дни они с Василем редко появлялись среди девчат и парней, и ее

приходу наверняка все очень удивятся. Начнут шептаться между собой,

говорить о Василе. Если же он не вернулся, злые языки беспощадно осудят:

не успели хлопца увести из деревни, как она уже другого ищет!

Ну и пусть говорят что хотят, человеку рта не закроешь, если язык

чешется. Только разве ей обязательно слушать всех, мало ли что кому придет

в голову? Неужели ей так и сохнуть одной, томиться неизвестностью, гадать

по звездам, что там с Василем? Одной быть в тревоге о нем, с

обидойпозором, которых не забыть, не заглушить? Что же, если говорить

правду, то она идет не к парню какому-то, которые ей теперь просто

ненавистны, а к подруге своей. Сразу же, как найдет Хадоську, она позовет

ее, и обе уйдут от девчат, - тогда можно будет и узнать обо всем, что

беспокоит...

Парни и девушки гомонили в темноте совсем недалеко, на бревнах,

сложенных перед Грибковой хатой. Ганна сказала "добрый вечер" и

подчеркнуто равнодушно, как бы заранее предупреждая ненужные разговоры, с

таким видом, будто зашла не -без дела, будто спешит, озабоченно спросила:

– Хадоськи тут нет?

В Куренях было несколько девчат Хадосий, но Хадоськой звали одну. Ее

будто выделяли изо всех этим милым, ласковым именем.

Вместо ответа Хадоська радостно позвала:

– Ой, Ганнуля! Иди сюда!

– Иди ты! Что-то скажу тебе!..

– Так ты тут скажи, тихонько! Иди!

Кто-то из девушек крикнул доброжелательно:

– Посиди! Не брезгуй компанией!..

– Вот сказала: разве я когда брезговала!..

– Ну, так посиди с нами!..

– Времени нет...
– неуверенно сказала Ганна.
– Матка ждет...

Один из парней лукаво засмеялся:

– Всех нас матки ждут!

Девушки захохотали. Под этот веселый смех Ганна подошла к Хадоське,

села рядом.

2

Девушки и парни, которые минуту назад видели и слушали одну ее, теперь

сразу как бы забыли о ней, заговорили каждый о своем. Ганна, почувствовав,

что за ней никто не следит, уже хотела прижаться к подруге, спросить о

том, что ее беспокоило, как вдруг Хадоська горячо обняла ее, обожгла

словами, полными безграничного сочувствия и жалости - Бедная... Бедная ты

моя Ганнулечка... Несчастная...

"Значит, нет, не вернулся Василь", - догадалась Ганна и вдруг снова

вспомнила, как он шел по улице, не глядя ни на кого, какой-то дикий,

злобно месил ногами грязь... Вспомнила Шабету с конем на поводу, лица

людей, которые всё видели - Василев и ее позор. Снова ожили в ней досада и

жалость, стыд и боль, замутили белый свет... Почему все так переплелось?

– Забрали его?
– словно не поверив, тихо спросила Хадоську.

– Повезли! В Юровичи, говорят...

Ганна ни о чем больше не спрашивала, ничего не говорила. Ей не хотелось

ни о чем думать - все было такое непонятное, путаное. Долгое время она не

замечала ничего вокруг, не слышала окружающих. Будто сквозь туман дошли до

нее, печальной, угнетенной, слова, которые чем-то задели внимание,

заставили прислушаться.

– И теперь дрожу, как вспомню...
– донеслось до Ганны. Она невесело

стала следить за рассказом.
– Батько сам едет ни живой ни мертвый...

Крестится... Сжал рот... губами не шевельнет... чтобы тот, не дай боже, не

узнал, что отец молится... не разозлился...

– О чем это она?
– не поняла Ганна.

– Колдуна встретили, - тихонько прошептала Хадоська, беспокойно

оглянулась в темноту, словно боялась, что их подслушивают. Она

перекрестилась.
– Не дай бог, услышит!

Ганна поняла ее страх, - она знала, что колдуны не любят, когда их так

зовут, мстят за это. Колдуны хотят, чтобы их звали чародеями.

– Чародея?!
– удивилась Ганна.
– Какого? Что в Хвоенке?

– Ага.

– Всю дорогу дрожали, - рассказывала горбатая Прося.
– Как только из

лесу живыми выбрались!.. Лес тот то был тихий, а то сделался страшным -

гудит, воет, как на похоронах... И в том гуле - слышу - будто костями

мертвец стучит... Идет, идет за нами, близенько, рукой подать, и -

стучит... Стук-стук, стук-стук...

– Страсти какие!
– ужаснулась одна из девушек.

– Видно, услышал, что батько молится... Он и прежде, наверное, слышал,

потому и злился, пугал, стучал костями...

А подойти боялся, или молитва сдерживала...

– Есть такие молитвы, что как услышит он, так будто лист задрожит, -

сказал кто-то тоном знатока.
– Только надо знать ее, ту молитву... И

говорить, не бояться - хоть бы что.

Потому что он хоть и пугает, а боится ее... Не любит - страх!..

– А, конь что?!
– перебили "знатока".
– Идет себе?

– Ага, идет!
– откликнулась Прося.
– Идет!.. И он сам не свой! Шатается