Чтение онлайн

Луна сияла как улыбка на девичьем лице. Было светло и листья придорожных тополей серебрились под легким ветерком. От земли дурманяще пахло весной.

Парень забыл о седоке и вздрогнул, услышав его громкий голос.

— Гони быстрей! — Митю Христов опустил голову на грудь.

Парень тщетно пытался разгадать, кого он везет. Он ехал по обочине, где толстый слой пыли поглощал шум колес и смягчал тряску. Седок молчал, и парень вернулся к своим мыслям.

С неба сорвалась звезда, черкнув по небосклону. Парень ахнул.

— Чего ты, с дороги сбился?

— Звезда померла.

— Звезды не помирают, а гаснут, — назидательно сказал Митю Христов.

— А мне одна баба как-то сказывала, будто звезды — это души людей.

Заднее колесо въехало в кювет, телегу тряхнуло, и она накренилась.

— Осторожней, ты! Чего доброго, вывалишь меня.

— Я на небо глядел, — оправдывался парень.

— Когда телегой правишь, ты только на дорогу гляди.

Когда Митю Христов был молод, как этот парень, он тоже заглядывался на звезды, а теперь — на что они ему сдались!

— Гони побыстрей!

Очень ему было нужно ездить в село! Будто мать могла выздороветь от его приезда. Смешно! И как это он поддался? Ему не терпелось вернуться в тюрьму. Он мечтал о том, как войдет в прохладный полумрак коридора, и ему станет легче дышать.

— Быстрее, паря, быстрее! — повторял он.

Митю Христов добрался до тюрьмы на следующий день утром. Устав с дороги он с наслаждением вытянулся на кровати. Все было как прежде: низкий сводчатый потолок, маленькое темное окошко. Двенадцать ключей висели на кожаном ремне. Только в нем самом что-то изменилось за эти два дня. Ему казалось, что вернувшись сюда он вновь обретет душевное равновесие. Он никак не мог избавиться от впечатлений, которые привез из своей поездки. Как погано устроен человек — и все на него влияет и оставляет след. И пламя очага, и трава, и небо, и костлявая рука матери… Как это он не удержался от поездки! Не надо было ему ездить. Он ворочался в постели и никак не мог заснуть. Заснул только перед рассветом, но его скоро разбудил звон тюремного колокола.

«Выходят. Сейчас начнут кружить по двору. Сегодня я не выйду, и так на два дня раньше воротился», — подумал Митю Христов. Он укрылся с головой, чтобы не слышать топот ног в коридоре. «Вот повели свое хоро», — подумал он минуту спустя и не смог удержаться. Встал. Только глянет в окно и снова ляжет и уснет, ведь он устал. Заключенные обходили по кругу двор, как всегда, остерегаясь ступать на полоску травы под стеной… Ему припомнился возница, луга по обе стороны шоссе… Он взглянул на небо…

И в тюрьме было небо! Ах, это небо! Он торопливо вышел в коридор, не притворив за собой дверь. Выйдя во двор прищурился от яркого света дня, хлынувшего в глаза и поспешил к заключенным. Он не ощущал в себе достаточно силы, чтобы выполнить то, что задумал, и передвинул кобуру на живот, расстегнул ее, чтобы было можно выхватить мигом револьвер. Оружие придавало ему уверенность. Он не задумается выстрелить в человека. Кто может помешать ему вернуть себе спокойствие? Это его законное право, все люди к этому стремятся.

Он прорвал круг заключенных и вышел на середину двора.

— Идите по траве! — приказал он. — Топчите ее! С сегодняшнего дня будете ходить по траве!

«Что он, спятил?» — подумали заключенные, недоуменно глядя на «хромого».

— Это для вашего же добра. Просторнее вам станет во дворе. К чему ей, траве, напоминать вам о том, что за стеной? Растравлять вас? Я вам советую и на небо не глядеть. Я вот не гляжу, и мне от того не худо, а наоборот…

Заключенные привыкли к таким вещам как карцер, брань, казнь товарища… Но это нелепое требование, прозвучавшее почти как просьба, поразила их. Надзиратель, казалось, был убежден, что так надо.

— Ну, шагай по траве!

Заключенные не двигались.

— Я для вашего добра требую!

Никто не шевелился. Митю Христов почувствовал, что надо настоять на своем во что бы то ни стало. Он выхватил револьвер и закричал:

— А ну, живо!

Он весь дрожал. Мысли набегали одна на другую. Каждый ищет в чем-нибудь удовлетворения. Вот, к примеру, директор — ему нужны розовые стены, кресло, канарейки, Буцеву нужны сложность, путаница. А ему, Митю Христову? Ему нужно только спокойствие, которое он потерял, повидавшись с матерью. Что бы он ни сделал — его поймут, его оправдают. Если его не послушаются — он будет стрелять.

— А ну, живо!

Заключенные, один за другим, зашагали по траве. Деревянные подошвы сандалий мяли опоясывавшую двор нежную зелень. Хоро снова пришло в движение. В центре его Митю Христов стоял неподвижно, как вбитый в землю кол. Заключенные, словно послушавшись его совета, не поднимали глаз к небу. Митю Христов прислушивался к себе ожидая, когда к нему вернется спокойствие. Низко над двором пронеслась птица, увлекая за собой взгляды людей. И Митю Христов проследил за ее полетом. В лазури неба гонялись друг за другом две птички. Он закрыл глаза и упрекнул себя за то, что поддался соблазну.

— Я прошу вас, — снова заговорил он, держа в руке револьвер, — не смотрите вверх. — И вдруг умолк, с растерянным видом. Одна из птичек уронила перышко, которое зигзагами опускалось во двор. Митю Христов хмуро оглядел заключенных, не смеется ли кто над ним?

Колокол возвестил конец прогулки.

— Марш в помещение! — закричал Митю Христов, размахивая пистолетом. — Марш в помещение!

Вереница заключенных медленно втекла в мрачное чрево тюрьмы. Митю Христов, стоя у входа с пистолетом в руке, тихо повторял одно и то же:

— С завтрашнего дня я буду стрелять в каждого, кто посмотрит на небо.

Заключенные разошлись по камерам. Митю Христов сунул пистолет в кобуру, и понял, что ослаб духом, коли пришлось ему прибегнуть к угрозе применения оружия.

Стук костыля глухо отдавался в узком и длинном, очень длинном коридоре.

Дневной свет еле пробивался в камеру сквозь замазанное стекло. Герган сидел на нарах и что-то записывал в свой «дневник» — несколько листов бумаги, которые дал ему Митю Христов. Каждый вечер перед поверкой он складывал листки и засовывал их в щелку под нарами. Месяцы тянулись один за другим, и он потерял им счет. За все это время с него ни разу не снимали цепь, и душа его истомилась… Сколько времени ему еще предстоит ее таскать? Этого он не знал и старался об этом не думать. Он был доволен тем, что еще жив. Это давало ему надежду, что он будет жив и завтра. «Надежда — это луч света, возникающий в самом человеке, а человек воображает, будто луч приходит извне», — записал Герган в дневнике.

Ключ скрипнул в замке, и дверь распахнулась так быстро, что он едва успел засунуть свои листки под нары. Митю Христов задержался в дверях и сделал вид, что ничего не заметил. Двое каких-то людей прошли мимо него и схватили Гергана за плечи.

— Пустите его! — приказал Митю Христов.

Они отступили.

— Идем! — тихо сказал ему Митю Христов. Герган недоверчиво посмотрел на двоих незнакомцев и, убедившись, что у них в руках ничего нет, поднялся. Вышел он из камеры пятясь, ему казалось, что если он повернется к ним спиной, они бросятся на него и задушат. Митю Христов стал возле него и сказал:

— Не бойся.

Это несколько успокоило Гергана.

Митю Христов отвел его в маленькую комнатку. На земляном полу стояла ржавая наковальня и тут же рядом — большой молоток. Герган ухватился за косяк двери и изо всей силы рванулся назад.

— Не бойся, не бойся! — успокаивал его Митю Христов.

Сопровождавшие их люди втолкнули Гергана в комнатку и заперли дверь.

Герган опустился на колени.

— Не пугайся, земляк! Тут все делается по закону. Сегодня мы только заклепаем тебе цепь и на второй ноге. Ты лучше ляг, удобнее будет.